– Возможно. – Он улыбается. Уголки его идеальных губ загибаются вверх, а возле глаз появляются морщинки.

Время будто замирает.

– Ты мне позволил, – повторяю я. Тихо и мягко.

– Я… – Он умолкает и проводит ладонью по лицу, пытаясь смахнуть воду. – Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Его отношение и тон напоминают мне о том, что я злюсь.

– Ты мог бы просто повторить все то, что сказал за последний год, – я улыбаюсь. – Ничего.

– Эллис, – он произносит мое имя мягко и нежно. Мой гнев вспыхивает еще ярче.

Я открываю рот, чтобы произнести то единственное слово, которое, я знаю, не должна произносить. Мне больно даже думать об этом. «Почему?» Вопрос прорезает мне горло острыми краями.

Мы позволяем молчанию заполнить трещины полуденного воздуха.

Истон оглядывается на дом.

– Ты велела не звонить тебе, – говоря это, он не смотрит на меня, и это дает мне надежду, что ему так же тяжело, как и мне. – И я не звонил. Мне приходилось узнавать о тебе у Такера.

– А чего ты от меня хотел? Новостей о том, как классно в Сан-Диего? Или, например, какой суперский там пляж?

Его глаза находят меня, и мне это не нравится.

– Я хотел услышать твой голос.

Его слова вонзаются в меня, будто ножи. До упора. Я хочу вытащить их из себя, но знаю, что тогда начну истекать кровью прямо здесь.

– Убедиться, что ты в порядке. Но Такер лишь сообщал мне, что ты не готова к разговору.

– Я была занята, Истон, – говорю я. Ложь дается мне легко. Я надеваю броню и позволяю словам меня защитить. – Я попала в новую школу, нашла новых друзей. Ты остался в прошлом! – Я превращаю последнее слово в пулю, на которой гравирую имя Истона, прежде чем в него выстрелить. Я говорю себе, что он это заслужил. – Все отлично. Давай просто обо всем забудем.

– Забудем?

Мои пальцы впиваются в столб.

– Так проще.

– Эллис.

– Все кончено. Я двигаюсь вперед. И тебе тоже пора. – Я отталкиваюсь от деревянного столба, плыву обратно к пирсу, выхожу из воды и усаживаюсь на пирсе.

Я не смотрю на Истона, который выходит следом. Я подставляю лицо солнцу, закрыв глаза.

– Куда ты? – спрашивает Диксон.

– В дом, – бросает он через плечо, шагая к крыльцу.

Я жду, пока солнце согреет мое тело, мне пока не хочется уходить. У меня перед глазами то и дело всплывает лицо Истона, когда я говорю «Все кончено». Какой же лгуньей я стала. Я заворачиваюсь в полотенце и иду в дом.

Дверь в мою комнату слегка приоткрыта, и, толкнув ее, я вижу его: на карнизе перед окном висит черное платье, и у меня в горле встает ком.

Мягкая и простая ткань, классический крой – оно прекрасное, взрослое. Совсем не такое, как мое голубое платье, теперь кажущееся подростковым. Рядом на тумбочке лежит записка: «Оно будет отлично смотреться с колье».

Так просто. Как всегда у Сэндри: она даже не задумывается о своей щедрости, потому что в конечном счете ей это ничего не стоит.

Но я ничего не могу с собой поделать и просто смотрю на платье, которое мне никогда не купила бы моя мать, даже если бы могла.

И у меня по щекам снова текут слезы – не из-за доброты Сэндри, а из-за тех людей, что должны быть добры ко мне, но никогда такими не были.

14

14

Шестнадцать лет

Ничего не изменилось.

У меня все те же пухлые щеки. Нос и лоб усыпаны такими же веснушками. Я осталась точно такой же, как вчера. Но сегодня мне исполнилось шестнадцать.

Этот день – важная веха.

– Ты собираешься весь вечер пялиться на себя? – Истон прислонился к дверному косяку в ванной, скрестив руки на груди, с едва заметной улыбкой. Ему исполнилось шестнадцать три с половиной месяца назад. Он уже водил машину, матерился и даже успел выпить пива с Диксоном.

– Я просто…

– Пытаешься увидеть, не превратилась ли ты сегодня в женщину? – серьезным тоном спросил он.

Я стукнула его по плечу, но он схватил меня за руку, прежде чем я успела ее убрать.

– Ты по-прежнему выглядишь собой, Эл.

Я нахмурилась. Мне хотелось, чтобы сегодняшний день был другим и имел особое значение.

Но я провела утро с отцом, на завтрак у нас были булочки с корицей из банки, а потом Тэнни подарила мне цветы. Мило, но так было и в другие дни рождения. Ничего особенного в день шестнадцатилетия.

– Я не хочу выглядеть так же. – Я высвободила руку и вышла из ванной.

– А что не так с твоей внешностью? – спросил Истон, следуя за мной.

Меня возмутило, что на этот раз Истон не смог прочесть мои мысли и хотел, чтобы я сама это сказала.

– Тебе не понять.

– Ладно, Эл.

Мы вышли к патио, где было темно, и я распахнула двери. Сразу же зажглись фонари, осветив стол, заставленный едой и цветами. На растяжке над ним было белыми и золотыми буквами написано «С днем рождения!», а из-за угла как раз показались Сэндри и Бен с шоколадным тортом, покрытым клубникой, с шестнадцатью горящими свечами.

Сэндри начала петь, почти не попадая в ноты, а когда к ней присоединились и мальчики, я заулыбалась.

– Загадай желание, – сказала она, поднося торт. В приглушенном свете ее щеки будто светились розовым, а зрачки сверкали.

Я закрыла глаза и прикусила губу, чтобы загадать желание.

Но, задувая свечи, я не могла придумать ничего, о чем бы мне мечталось. Здесь у меня уже было все.

– Я думала, десерт подают после ужина, – сказала я.

Сэндри мне подмигнула.

– Ты же знаешь, что в дни рождения мы сначала едим десерт.

Это была глупая традиция, которую ввела Сэндри, когда я начала отмечать дни рождения с Олбри.

Мы сели и съели торт, а потом Бен торжественно снял крышку с блюда с сэндвичами со стейками. Обычно он готовил их в последний день лета, но сделал исключение ради меня, потому что я их очень любила.

Диксон то и дело проверял за ужином телефон, пока Сэндри не бросила в него клубнику.

– Что? – Он отлепил ягоду с рубашки и закинул в рот.

– Что у тебя там в телефоне, сын? – спросила она.

У него заалели уши.

– Я переписываюсь.

– С девушкой? – спросил Такер с ехидной улыбкой.

– Не твое дело.

– Ну раз ты уже закончил эту часть вечера, почему бы тебе первым не вручить свой подарок.

Диксон скорчил рожу матери, а потом протянул мне небольшой сверток.

– Это книга.

– Она читает только те, у которых на обложке парни с голым торсом, – пошутил Истон.

Я стукнула его свертком.

Диксон мне подмигнул.

– Думаю, тебе понравится. Она о пастухе, что путешествует по всему миру.

– А теперь скажи ей три вещи, – скомандовала Сэндри.

Диксон простонал.

– Мы до сих пор обязаны это делать?

Сэндри лишь улыбнулась.

– Кем она была. Кто она сейчас. Кем она станет.

– Ладно. В прошлом году ты отказывалась закрывать зубную пасту колпачком после того, как почистила зубы. Теперь ты выдавливаешь пасту из тюбика посередине. Надеюсь, в будущем ты станешь человеком, который не делает ни того, ни другого.

– Дикси!

– Что, мам? Я подарил ей книгу и написал внутри кое-что хорошее.

Я провела рукой по упаковочной бумаге и улыбнулась.

– Спасибо, Диксон.

– Пожалуйста, Элвис.

– Теперь я, – сказал Такер. – Я купил тебе в качестве подарка билеты в кино. В прошлом году ты была одержима идеей научиться держаться на воде в озере, чтобы потом держаться на воде в Мертвом море. Сейчас ты так и особо и не научилась держаться на воде и плавать. Думаю, все дело в грудях. Надеюсь, что в следующем году ты продолжишь отращивать…

– Так, ладно! – прервала его Сэндри.

Я бросила в Такера клубнику, он поймал ее ртом и подмигнул.

– Истон?

– Мой подарок наверху.

Я улыбнулась: любопытно, что он прячет у себя в комнате?

– И?

– Раньше ты носила те дурацкие сапоги на каблуках. Теперь ты носишь эти дурацкие сандалии, да еще и с носками. Надеюсь, в этом году ты купишь настоящие туфли.

Сэндри сжала губы в тонкую линию, но не стала ничего комментировать.

– Теперь моя очередь.

Она протянула мне маленькую коробочку. Когда я ее открыла, передо мной засиял красивейший кулон на серебряной цепочке с круглым опалом, отражавшим слабый свет, словно внутри белого камня заточили радугу. Серебряная филигрань по краям придавала кулону дорогой, антикварный вид.

Он был прекрасен.

– Я получила его на свое шестнадцатилетие. А моя мама – на свое, как и ее мама. Моя прабабушка рассказывала, что ей его подарил красивый мужчина, за которого она отказалась выйти замуж. Хочу, чтобы теперь он стал твоим.