– Лучше уведи его отсюда, – сказала Тэнни. В ее голосе звучало смирение.

– Я только скажу тете Минни, что ухожу, – предупредила я, – и сразу вернусь.

Я вошла на кухню и увидела, как тетя Минни собирает сэндвичи и складывает их в красные пластиковые корзинки.

– Уже уходишь? – спросила она.

– Ага. Я…

– Я видела, что здесь твоя мама! – Тетя вытерла руки о фартук и нежно поцеловала меня в щеку. – Я тебя люблю. С днем рождения! Позвони бабушке.

Мама Тэнни была именно такой, какой я представляла себе настоящую маму. Не совсем Сэндри с ее легкой жизнью, а мамой, которая много работала, но она все равно приходила за ребенком. Из-за этого я еще больше обижалась на свою.

Я кивнула и пошла обратно к кабинке.

Мать стояла непозволительно близко к Истону, ее ладонь лежала у него на груди. Меня настолько шокировало это зрелище, что я замерла на месте, а мать что-то прошептала на ухо Истону. Его щеки вспыхнули, он взял ее за запястье и убрал руку с груди. Она рассмеялась, запрокинув голову назад и выставив шею, да еще и намеренно упала на него.

Истон посмотрел на губы матери, когда она их облизнула.

– Проклятье! – Я, не думая, шагнула вперед и встала между мамой и Истоном. – Мы уходим.

– Уже? – захныкала мама. – Давай сначала выпьем!

Она сказала это Истону, а не мне.

– Тебе уже хватит, – ответила я, – а ему шестнадцать. Как и мне.

Я ждала, что она смутится, но мама лишь провела языком по нижней губе и улыбнулась.

– Он не выглядит на шестнадцать, – она опустила взгляд на его брюки.

Почему я ожидала чего-то другого? Я посмотрела на Уайатта и Тэнни.

– Спасибо за помощь.

Тэнни покачала головой:

– Ты его пригласила.

Истон заслужил то, что получил, потому что я попросила его приехать, а родственники считали, что ему тут не место. И хуже всего было то, что они правы. Я не ощущала необходимости защищать от моей мамы Уайатта.

Но Истон был моим. Единственным, что было только мое.

Оказавшись на улице, я глубоко вздохнула, наполнив легкие прохладным ночным воздухом, и распахнула дверь джипа Истона. Мы сидели молча, из «Таверны» доносилась приглушенная музыка. Под неоновыми огнями, в темноте без звезд. Я всегда любила неоновые огни: яркие цвета окрашивали все вокруг в голубой, желтый, розовый, зеленый. Я пыталась вспомнить, как выглядит без них лицо моей мамы, но не смогла.

Розовый у нее на щеках, когда она запрокидывала голову от смеха. Голубой, когда подносила к губам стакан. Желтый, когда угасало сияние ночи. Зеленый на темных улицах, когда мы шли по ним обратно к дому. Черный у нее под глазами.

Я могла бы нарисовать свою мать огнями из «Таверны», но никак не могла вспомнить ее при свете дня.

– Можешь поплакать, если хочешь, – спустя некоторое время сказал Истон.

Мне не хотелось плакать – мне хотелось кричать.

Я тихо ответила:

– Нет.

– Твоя мама сделала это не специально.

Я повернулась к нему:

– Что именно? Забыла про мой день рождения? Или про то, сколько мне лет? Или ты о том, что она пыталась пообжиматься с тобой?

– Мне плевать на то, что творит твоя мать, Эллис. Она ужасный человек и позорит только себя.

И меня. Она позорит меня! И как бы далеко я ни сбежала, как бы ни старалась от нее дистанцироваться, я всегда буду ее дочерью. И ничто этого никогда не изменит. Такова унизительная правда.

– Я просто… Давай уже поедем!

Истон завел мотор, надавил на педаль газа, а я смотрела, как исчезают огни «Таверны».

И я знала, что иногда… иногда родители пытаются забрать то, что им не принадлежит.

17

17

Меня разбудил какой-то шорох. Прежде чем открыть глаза, я обдумываю, что стану делать, если у меня дома, пока я отсутствовала, поселился какой-то зверь. Вполне логично, что сейчас здесь кто-то живет. А потом я слышу, как зверь матерится.

– Вот дерьмо, – матрас прогибается под чьим-то весом.

Я с трудом открываю глаза и вижу Тэнни, сидящую у меня в ногах.

Ее распущенные волосы падают ей на плечи подобно львиной гриве, и она смотрит на меня, сморщив нос от отвращения.

– Здесь даже нет электричества, – говорит она вместо приветствия.

Я сажусь и протираю глаза.

При свете дня моя комната выглядит ужасно. Комод покрыт слоем грязи. Пол усыпан каким-то мусором и осколками стекла. На стенах висят пожелтевшие от времени вырезки из книг и журналов с туристическими направлениями, а мои путеводители, уложенные аккуратными рядами, собирают пыль.

Но я предпочла остаться здесь, чем у Олбри рядом с Истоном.

Его спор с Такером. Его взгляд, когда я сказала, что не хочу, чтобы он ехал вместе со мной к моему отцу. Благодаря гневу мне легче оправдать свое пребывание в этом доме.

Тэнни глубоко вздыхает.

– Ты выглядишь ужасно. Здесь хотя бы есть горячая вода?

– Не знаю. Я проснулась секунд тридцать назад.

– И что?

Я провожу ладонью по лицу.

– И то, что я не проверяла воду, Тэн.

Нахмурив брови, она окидывает комнату сердитым взглядом.

– Почему ты здесь, а не у Олбри? – Тэнни выплевывает это имя. Знаю, она хочет, чтобы мне стало стыдно за то, что я остановилась у них. – И давно ты в городе?

– Недавно. – Я не говорю, сколько дней, потому что знаю: она обижена, ведь я ей не позвонила.

– И с кем из Олбри ты поругалась? С мамой или парнем?

Тэнни знает их имена, но эта мелочность помогает ей ощутить собственное превосходство. И я ей не мешаю.

– Как ты узнала, что я здесь? – спрашиваю я.

Она бросает мне мой телефон.

– Ты тут кое-что, кажется, потеряла.

Я беру телефон и на автомате проверяю уведомления.

– Это Истон тебе сказал, – предполагаю я. Она не настолько самодовольна, чтобы с ним не разговаривать.

– Да. – Она встает и вытирает руки о джинсы. – Пойдем! Тут гадко, а тебе нужен душ.

Я не готова вернуться к Олбри. Мысль о том, чтобы войти в их дом после того, как я надулась, словно ребенок, заставляет меня почувствовать себя дурой.

– Куда?

– К бабушке. Я пока живу там, потому что мама работает в городе. Могу одолжить тебе одежду, – Тэнни кривится при виде моей кровати, когда я встаю, но я не обращаю на нее внимания. – Может, стоит еще проверить тебя на вшей.

– Ты живешь у бабушки? – Я смотрю на свои туфли и сую в них ноги. Мне больно от осознания собственной бракованности. Для меня у бабушки никогда не находилось комнаты. Не на долгий срок. Она, может, и беспокоилась о сыне, сидящем в тюрьме, но не о его дочери, оставшейся без отца.

– Ага, вместе со всеми остальными.

Как будто это неудобство!

Я встаю и делаю вдох, загоняя свою обиду туда, где не смогу до нее добраться.

Дорога к бабушке проходит в молчании, и я прямо-таки ощущаю на своей коже грязь прошлой ночи. Жду не дождусь, когда ее смою. Дом выглядит точно так же, как в любой другой день моей жизни: выцветшая голубая краска, сломанные белые ставни. Двор зарос травой, а куст розмарина в цветнике чересчур разросся. На подъездной дорожке несколько старых машин. На пластиковом садовом стуле посреди двора сидит в одних плавках мой кузен Джесс. У него изо рта торчит сигарета, а возле ножки стула стоит пиво. Мне нет нужды подходить ближе – я и так знаю, что оно открыто. Его голова склоняется к телефону, он что-то порывисто печатает. Джесс почти на семь лет старше меня, но никогда не жил нигде, кроме как у бабушки.

Я вхожу из машины и подхожу к нему.

– Привет, Джесс!

Он медленно поднимает глаза и выпускает дым изо рта.

– Ба, вы только посмотрите, Калифорния! И когда ты вернулась?

– Она не вернулась, – говорит Тэнни, направляясь к дому, – просто в гости приехала.

– Наверное, это и к лучшему, – говорит Джесс, наклоняясь за пивом, – выглядишь дерьмово.

Я указываю на банку у него в руке.

– Завтрак?

Он криво улыбается.

– Нельзя допускать обезвоживания. Будешь?

– Не сейчас.

– Дикая ночка с богатенькими детишками? Сумасшедшая игра в бадминтон?

Я приподнимаю бровь.

– Да ты хоть знаешь, что такое бадминтон?

– Эллис! – Голос бабушки настигает меня, и я замечаю ее – она стоит на крыльце. Серебристые волосы перекинуты через плечо, лицо покрыто морщинами от возраста и тяжелой жизни, что ни разу не показывала ей свою благосклонность. На ней светло-розовые брюки и такая же футболка. – А я все спрашивала себя, когда же ты наконец объявишься. Тащи свою задницу в дом и помойся, чтобы я смогла посмотреть на твое милое личико.

Я улыбаюсь. Именно так она говорит со всеми внуками – что-то среднее между раздражением и любовью. От нее это позаимствовала и Тэнни. Я обнимаю бабушку и вдыхаю запахи детской присыпки и лаванды, с которыми связано каждое мое воспоминание о ней.

– Ладно-ладно. – Она похлопывает меня по спине. – Обнимаешь меня после того, как примешь душ.

В доме все так же, как и было. У бабушки пятеро детей. Четверо сыновей и моя тетя Кортни. Их достижения и жизни увековечены в безделушках, что покрывают каждую свободную поверхность. Дубовая мебель цвета меда и яркие, но уже изрядно потрепанные вязаные пледы, накинутые на старые кушетки. Немного пахнет чугуном от плиты и сигаретным дымом. Единственное правило в доме: «Не устраивай бардак на кухне».

Из столовой выходит мой кузен Эрик с сэндвичем в руке.

– Эл-Бэлл? Что случилось? – Он окидывает взглядом мою помятую одежду. – Видимо, все хреново, раз ты здесь.

Он шутит, но меня его слова задевают.

– Надеюсь, ты за собой убрал, – говорит ему бабушка.

Он ей машет.

– Зачем пожаловала?

– Принять душ.