Ничего не хо-чу…

Только покоя для себя и своего ребёнка.

Под аккомпанемент храпа Прокудина достаю чемодан и собираю вещи.

Одежда, косметика, документы, украшения. Забираю всё, что смогу унести. Не хочу оставлять в этой квартире ни одной своей вещи. Кто знает, возможно, завтра сюда явится новая хозяйка и спустит в мусоропровод моё добро.

Назару оставлю только запах остывшей утки и несколько слов, которые, надеюсь, он не забудет никогда.

В центре праздничного стола тарелка, где должна была лежать утка. Кладу на неё обручальное кольцо, а рядом оставляю записку:

«Назар, у меня нет ни желания, ни сил слушать твои оправдания. Я знаю достаточно, чтобы никогда больше не смотреть в твои глаза.

Ненавижу тебя, Прокудин! Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

P.S. На развод подам сама».

Вызываю такси до железнодорожного вокзала, одеваюсь и выхожу в ночь.

Сердце болит, будто его исполосовали острым клинком. Надеюсь, время когда-нибудь залечит эти раны.

А пока я уезжаю из этого города туда, где меня ждут и где меня любят…

Глава 2.

Глава 2.

Вероника

Раннее утро. Москва ещё сонная, редкие машины лениво катаются по пустым улицам. Такси сворачивает в знакомый двор, и я впервые за эти часы чувствую что-то похожее на облегчение.

Родительская дверь открывается почти сразу – будто мама ждала меня у окна.

– Ника… – шепчет она и обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Из глубины квартиры несётся визг:

– Ниииика! – и на меня буквально падает Алиса, младшая сестра-студентка. Худая, как тростинка, пахнет шампунем и шоколадом. Она вешается на шею и смеётся сквозь полусон. – Ты правда приехала? Вот это да!

Они ничего не спрашивают. Но я вижу, как мамины глаза чуть сужаются, скользя по моему усталому лицу, и как папин взгляд становится внимательным и тяжёлым, будто он уже что-то подозревает.

Мы садимся завтракать. Запах маминых сырников и свежего хлеба наполняет кухню. Хлебопечка, которую подарила родителям, исправно работает, и мама постоянно экспериментирует с рецептами.

Я пью горячий чай и стараюсь не показывать, как расстроена. Но мой папа – бывший следователь, его не проведёшь.

Он молчит ровно до тех пор, пока перед ним на столе не появляется вторая чашка кофе. И тогда он спокойно, но как-то уж очень по-деловому спрашивает:

– Ты к нам надолго?

Я кладу вилку и смотрю на него.

– Не знаю, пап. Может, навсегда. Я развожусь с Назаром, – говорю это уверенным тоном, чтобы у родителей даже мысли не возникло меня отговаривать.

В его глазах что-то щёлкает, как затвор.

– Из-за чего сыр-бор? Ссора? Измена? Что-то не поделили? – начинает допрос с пристрастием.

Я делаю глубокий вдох, будто собираюсь нырнуть с головой в ледяную воду:

– Его обвинили в харассменте. Есть аудиозапись и заявление в полиции. И… есть ещё одна девушка, с которой у него… была связь.

Над столом повисает тишина. Мама и Алиса переглядываются и с тревогой смотрят на меня. Держу лицо. Точнее, маску равнодушия на нём, хотя внутри меня разрывает на части от злости и обиды.

Ставлю точку, чтобы не началась полемика:

– Думаю, этого достаточно для развода.

Папа коротко кивает, но не собирается принимать на веру мои слова:

– Я ему позвоню.

Обидно, что он так и не научился мне доверять. До сих пор считает маленькой девочкой, которую он должен наставлять, защищать, направлять в правильное русло.

Вскакиваю, стул падает на линолеум:

– Не надо! Пожалуйста, папа! Хотя бы раз не вмешивайся в мою жизнь!

Слёзы уже близко, в горле снова колючий ком, но я запретила себе плакать. Прокудин не стоит ни одной моей слезинки!

– Вероника, – голос отца становится жёстче, – я не могу сидеть и смотреть, как кто-то позорит честь моей дочери.

– А я не хочу никаких разборок, никаких скандалов! – перебиваю и чувствую, как подступает тошнота. Только токсикоза мне не хватало…

– Я… Мне нельзя нервничать… Я беременна.

У Алиски выпадает из руки чашка. Блюдце разбивается вдребезги, фарфоровая ручка отлетает к стене.

Мама спокойно встаёт, достаёт совок и подметает упавшие на пол осколки:

– Посуда бьётся к счастью. Ника, мы рады, что у нас будет внук.

Она улыбается, но тревога из глаз не уходит. Улыбка какая-то вымученная. Натянутая. Я знаю, как мама умеет радоваться по-настоящему. Но сейчас она изображает то, чего нет…

– Назар не знает о моей беременности, – говорю уже тише. – И я прошу вас не говорить ему.

Папа откидывается на спинку стула, его лицо каменеет. Мама отворачивается к плите, чтобы я не увидела блеск в её глазах. А я сижу и понимаю: не факт, что родители поддержат мой развод. Мама – воспитательница в детском саду. И она всегда говорила: «Ребёнок должен расти в полной семье».

Насмотрелась на работе на матерей-одиночек и деток без отцов…

Ближе к вечеру на телефон приходит сообщение от Прокудина:

«Значит, сбежала с тонущего корабля? Если не веришь, значит, и не любишь. Горько, что ошибся в тебе».

Посмотрите, как пафосно!

Отвечаю:

«А я-то как ошиблась, Прокудин! Не звони и не пиши больше, ненавижу тебя!»

Я наивно полагала, что отец отложил разговор. Принял мою просьбу и решил не вмешиваться.

Но забыла, с кем имею дело.

Вечером, когда мы с мамой на кухне убираем со стола, я слышу глухой, низкий голос из кабинета. Дверь приоткрыта, и слова просачиваются в коридор.

– Леонид Михайлович, добрый вечер. Это Андрей Семёнович.

Выхожу в коридор и замираю. Отец звонит нашему генеральному.

– Я понимаю, что у вас там всё непросто. Я звоню не для того, чтобы мешать… Хочу знать, что именно было. Не слухи, не домыслы, а доказательства, факты.

Пауза. Отец слушает, едва заметно постукивая пальцами по столу: старый жест, я его с детства помню.

– Запись, говорите? И заявление уже в полиции… Ясно.

Я стою в темноте, сжимая руки в кулаки. Хочу ворваться, но не могу. Папа сразу поймёт, что я подслушивала.

– Хорошо, – соглашается тихо, – я не буду вмешиваться в официальное расследование. Но если он сунется к моей дочери…

Я быстро ухожу в свою комнату, не дослушав разговор. Сажусь на кровать, прижимая подушку к животу.

Малыш внутри сидит тихо, пока не толкается, но я очень жду этого момента, всё время прислушиваюсь к себе.

И я понимаю: защищать ребёнка придётся самой.

Даже от тех, кто любит меня больше всего.

Я долго верчу телефон в руках, но всё-таки нажимаю на знакомый номер.

Марина берёт трубку сразу, будто ждала моего звонка.

– Марина, добрый вечер! Прости, что так поздно звоню… – голос предательски дрожит. – Мне нужно уволиться. Быстро.

– Ты точно решила? – в её тоне слышна осторожность.

– Да. Не смогу смотреть в глаза коллективу. И… встречаться с ним тоже не хочу. Совсем, – я сглатываю, чтобы не сорваться, не начать плакать, жалея себя. – Можно как-то без отработки?

Марина берёт паузу, а потом говорит:

– Можно. Я всё улажу, не волнуйся. Завтра позвоню.

***

В десять утра от Марины поступает звонок:

– Договорилась с Леонидом Михайловичем. Оформим отпуск с последующим увольнением. Так будет без лишних визитов и разговоров.

– Спасибо… – шепчу.

– И ещё, – добавляет, – я сама напишу тебе характеристику. Это ведь твоё первое место работы, документ может пригодиться при поиске вакансий. Сделаю так, что придраться будет не к чему.

Боженька, спасибо тебе за эту добрую фею!

– Марин, я твоя должница.

На следующий день секретарь генерального снова звонит:

– Всё готово. Характеристика подписана. Подлинники трудовой и всех бумаг отправлю тебе почтой. Диктуй адрес.

– Марин… ты просто… – я замолкаю, потому что голос срывается.

Сглатываю, едва сдерживая слёзы.

Нельзя себя жалеть! Нельзя! Я должна быть сильной ради ребёнка!

– Держись, Ника, – её голос становится мягким, почти дружеским. – Я сделала что могла. Надеюсь, ты быстро найдёшь другую работу с достойной зарплатой.