– Конечно, малыш. Обязательно! – твёрдо обещаю и верю, что на этот раз обещание выполню.

– Хорошо, пап. Я тебе верю.

И меня снова бомбит от нежности.

Она гладит меня по щеке, смотрит внимательно, будто проверяет настоящий я или нет.

– Ты теперь жить с нами будешь?

Встречаюсь взглядом с Вероникой, та опускает глаза.

– Наверное. Если захочет, – говорит она.

Благодарю её взглядом и улыбаюсь дочери:

– Обещаю, что теперь буду рядом. Всегда.

Надя кивает, будто заключает договор, и бежит ставить на стол чашки, помогать Веронике. Я смотрю на неё: лёгкая, солнечная, живая. И думаю, как же я всё это умудрился потерять…

Выхожу на работу, но пока меня возит туда Вероника, не сажусь за руль.

И это, скажу я вам, настоящая пытка: Ника так и не научилась нормально ездить.

Каждая поездка добавляет мне седых волос. Я как штурман предвосхищаю каждое движение, направляю и комментирую её действия.

Ника психует, я сдержанно сжимаю кулаки, но в итоге мы доезжаем в целости и сохранности.

Мы всё ещё спит раздельно. Я не знаю, что в голове у этой женщины.

Она пустила меня в свою жизнь, поселила в своём доме, но отказывается со мной спать.

А я уже звеню яйцами каждый вечер, и мне кажется, что только глухой этого не слышит.

Подкатывал и так, и эдак – но слышу одно: «Не сейчас. Я ещё не готова. Позже…»

Ну куда ещё позже? Когда спермотоксикоз мне крышу сорвёт?!

И тут сама судьба подкидывает мне подарок: мы с Никой встречам в торговом центре Оксану Шубину.

Норковая шуба, уложенные локонами волосы, макияж больше подошёл бы для ночного клуба, но Оксану совершенно не смущают жирные чёрные стрелки, метровые ресницы и алые вульгарные губы.

Эта стерва делает вид, что рада нас видеть:

– О, какие люди!

Она даже притворно целует воздух рядом с моей щекой.

Шалава!

После всего, что было, это просто верх наглости!

– Вы снова вместе, что ли?.. – спрашивает, глядя на Веронику, потому что в моих глазах плещется ненависть.

– Ну да, – стыдливо отвечает… жена.

– Молодцы! Рада за вас, – заверяет с воодушевлением, хотя кривая улыбка говорит об обратном. – А у меня тоже изменения в личной жизни: вот, вышла замуж.

Поднимает руку и демонстрирует Нике обручальное кольцо.

Та смотрит с завистью, краснеет, отворачивается.

И тут внезапно доходит, почему меня жёстко динамят: Вероника ждёт, когда мы снова поженимся. Потому что кто она мне сейчас? Сожительница.

Мать моего ребёнка. Её официальный статус: разведена.

Надо срочно это исправлять.

– Ну ладно, я побежала. У мужа скоро день рождения, ищу подарок. Пока-пока, – машет мне пальчиками и строит глазки, не стесняясь Вероники.

Та сдувается, словно воздушный шарик. Эта встреча выбила её из колеи.

– Прокудина, ну ты что? Давай-ка выше нос! И пора нам вернуть печати в паспорт, а то фамилия одна, а свидетельства о браке нет.

Ника поднимает глаза, и я вижу в них искорки радости:

– Назар Сергеевич, вы что, делаете мне предложение?

– Нет, солнышко, предложение я тебе делал восемь лет назад. А сейчас я просто ставлю перед фактом: мы снова женимся. Ты и сама понимаешь, что развод был ошибкой. Но я тебя простил, хоть ты и поступила нехорошо, сбежав от меня беременной. Вот такой я великодушный…

Вероника обнимает меня, нежно целует в щёку. Смотрит в глаза и предлагает:

– А давай купим мне красивое бельё, которое ты сам выберешь, и устроим сегодня вторую брачную ночь. Хочешь?

– Издеваешься?.. – чувствую шевеление в штанах и делаю говорящее о желании движение в сторону Вероники.

– Ну, тогда пошли! – эта плутовка давно догадывалась, как у меня подгорает. – Красное или чёрное?

– Белое! Ты же у нас снова невеста…

***

Перед походом в загс у меня есть одно незаконченное дело: я не смог присутствовать на похоронах Жанны, но мне нужно с нею попрощаться.

Разорвать нашу связь…

Зима. Мороз кусает щёки, как злой пёс. Воздух тяжёлый, обжигающе чистый.

Небо низкое, цвета олова, солнце прячется за туманом, и весь мир будто погрузился в выцветшую акварель – серую, холодную, без контрастов.

Я стою на кладбищенской дорожке и не чувствую пальцев. Перчатки забыл в машине, руки немеют, но лилии в них держу крепко.

Белые. Те самые, что она любила.

Раньше я не мог выносить этот аромат – тяжёлый, густой, приторно-сладкий. Он казался удушливым, как сама Жанна, со всеми её капризами, вечными сценами, театральным надрывом.

Теперь же… этот запах будто из другого мира. Чужой, но знакомый.

Снег ложится тонкой пеленой на траву и плиту у могилы. Ветер шуршит в венках, гудит в металлических крестах.

Мороз сковывает землю, а в воздухе звенит хрупкость.

Я стою перед могилой и переминаюсь с ноги на ногу. Уже без трости, сам управляю авто, но сила в ногах ещё не та, что была до аварии. Мышцы не совсем вернули себе форму.

Тазобедренный сустав после операции всё ещё напоминает о себе, но боль уже не такая, как раньше.

Физическая боль – ничто по сравнению с тем, что внутри.

На кресте фотография. Жанна улыбается.

Я помню этот снимок. Он с Маврикия, куда мы летали отдыхать. На нём Жанна счастливая, и я тогда наивно думал, что у нас есть шанс. Но когда вернулись, понял: она просто играла. Чувств нет, только сплошное потребительское отношение с её стороны.

Ветер треплет уголок чёрной ленты. Она извивается траурной змеёй на фоне снега. Зрелище жуткое…

Кладу цветы к подножию креста. Белые лепестки моментально покрываются инеем.

Колени подгибаются, и я опускаюсь на одно, чтобы поправить букет.

Холод пробирает до костей. Воздух пахнет землёй, железом и чем-то ещё – будто пропитанной сожалением памятью.

– Ну вот, – говорю тихо, – привёз тебе твои лилии.

Слова расползаются паром.

Никто не отвечает. Только снег сыплется с ветвей ели, лениво и бесшумно.

Я смотрю на лицо Жанны на фотографии – радостное, живое, будто она просто сыграла очередной спектакль, изобразив свою смерть, ведь тела я не видел.

А сама всё там же, на Маврикии, отдыхает в компании подружек…

– Знаешь,– выдыхаю, – я думал, что буду злиться. Что не смогу стоять здесь спокойно.

Но нет. Ярость куда-то испарилась, мне больше не хочется тебя придушить, только немного… жаль.

Я не оправдываю себя. Да, я ушёл. Да, не любил так, как она хотела. Но ведь и не обманывал. Никогда не обещал вечности.

Квартиру, в которой мы жили, я купил ещё до брака. Значит, теперь она снова моя.

Тёща не может претендовать, да ей и другой недвижимости хватает. Ройзман нашёл адвоката, доверенное лицо сейчас занимается всеми бумагами и счетами Липатова.

И всё же внутри странное чувство: Жанна ушла, а после неё ничего не осталось.

Ни детей, ни проектов, ни недвижимости.

Только воспоминания. Разрозненные, как осколки битого стекла: острые, блестящие, опасные.

Она жила одним днём и ушла быстро, как будто спешила.

Не попрощавшись…

Стою перед могилой и думаю, что это конец целой эпохи моей жизни. Всего того, что было неправильным, прожитым не мной, настоящим, а моей маской обиженного на женщин и стремящегося к финансовому успеху мудака.

Натянул её после развода, так и носил, несколько лет не снимая…

Я уже понял, что квартиру придётся продать. Вероника туда не поедет. Там всё пропитано воспоминаниями о другой женщине.

Куплю дом за городом. С садом, с газоном, с яблонями и запахом мокрой земли по утрам.

Хочу, чтобы Надя росла на воздухе. Чтобы у неё было настоящее счастливое детство на природе, а не бетон за окном.

Хочу, чтобы Вероника могла пить кофе на веранде, в халате, босиком, без спешки. Глядя, как ветер качает ветки с белыми цветами, а птицы щебечут и поют о весне.

Чтобы тесть приезжал на выходные с удочкой, а тёща пекла свои пироги с капустой.

Всё вижу настолько ясно, будто это уже происходит на самом деле. План на десять лет вперёд. И впервые за много лет я думаю не о себе, а о других людях...

А пока суд. Скоро слушание по делу Астахова. За похищение Нади ему грозит до двенадцати лет. Плюс финансовые махинации – добавят ещё. Парень нескоро выйдет из тюрьмы, если вообще там выживет…

– Я тебя прощаю, – слова падают на белый холм вместе со снежинками. – Прощаю и отпускаю.

Делаю паузу. Поднимаю глаза в небо. Надеюсь, что она там:

– И ты меня прости…

Пальцы вцепились в ворот пальто, щёки горят от холода. В груди пустота. Даже не больно.

Делаю шаг назад. Потом ещё один. Снег скрипит, как хрупкое стекло.

Когда ухожу, не оборачиваюсь. Хочу запомнить её именно такой – в прошлом.

Чтобы не тащить её призрак за собой дальше.

Наверное, так и выглядит прощение. Не громкое, не театральное, а спокойное, мирное, полное сожаления и утихающей боли.

Как выдох в морозном воздухе.

Сажусь в машину, включаю фары. Дорога уходит вперёд, в серое небо, в белый шум падающего снега.

Еду и где-то внутри себя чувствую: всё, что связывало меня с ней, оборвалось.

Навсегда.

Глава 33.

Глава 33.

Вероника