Та разворачивается, покорно садится:

– Да, всё хорошо.

Доктор измеряет давление, слушает пульс. Смотрит на Нику и качает головой.

– Сейчас поставлю укол, уснёте, а когда проснётесь, станет лучше, – шепчет она.

Я стою в дверях, наблюдаю за манипуляциями врача. После укола Вероника засыпает почти мгновенно. Её дыхание выравнивается, бледность уходит.

– Спасибо вам, – говорю женщине. – Вы можете посидеть с ней хотя бы час? Я позвоню матери Вероники, она или сестра приедут. У нас… пропала дочь. Мне нужно в полицию.

Соседка кивает:

– Идите. Я побуду с ней, сколько нужно. Не волнуйтесь.

– Спасибо, – глухо отвечаю.

На площадке, пока жду лифт, звоню матери Ники.

– Надежда Александровна, здравствуйте! Это Назар. Можете приехать побыть с Вероникой или прислать Алису? Она дома. Спит. С ней сейчас врач, – говорю виновато. – У Ники нервный срыв, я боюсь оставлять её одну.

Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.

Она сокрушается по поводу произошедшего, но я не даю себе права слушать. Мне нужно бежать.

– Пусть приедет Алиса, – настаиваю.

– Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, – обещает тёща.

Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.

Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.

«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» – голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.

Глава 29.

Глава 29.

Назар

К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри – гул, запах кофе, резкие голоса.

– Группа на выезде, ждите, – говорит дежурный.

Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах – тревога и злость.

– Что хотел этот Астахов? – спрашивает сразу.

– Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.

Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.

– Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу – оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.

– Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, – выдыхаю, уставившись в стену.

– Я! Я! Я! – он повторяет мои слова с усталой горечью. – Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.

– А если нет? – спрашиваю глухо.

Он чуть щурится:

– Если нет… мы поговорим в другом месте.

Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.

Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.

Мне тошно от самого себя.

Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…

Где я оступился?

Когда всё пошло под откос?

Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.

Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…

Через час двери распахиваются – двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:

– Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!

Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.

Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.

Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:

– Не надо. Он своё получил.

Рявкаю:

– Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!

И тут Надя замечает меня:

– Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!

Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.

Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.

– Наденька… моя девочка… – шепчу, прижимая к груди. – Как же я по тебе скучал!

Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь – часть меня. Орган, без которого я не выживу.

– Пап, ты ведь больше не бросишь меня? Никогда-никогда? – смотрит своими голубыми глазёнками мне прямо в душу. И меня прошивает током с головы до пяток: невозможно врать, когда на тебя ТАК смотрят.

– Никогда, – отвечаю. – Обещаю, малышка.

Андрей Валерьевич смахивает скупые мужские слёзы. Кажется, он понял: воевать со мной не получится, потому что это причинит боль Наде.

А я чувствую, как всё во мне ломается, когда Надя кладёт голову мне на плечо и тихо шепчет:

– Отвези меня к маме, я спать хочу.

В горле ком, голос сел, говорить невозможно. С усилием выталкиваю из себя слова:

– Конечно, доченька. Сейчас поедем…

***

Ночь. Я снова в квартире Вероники. Она спит.

Алису забрал отец. Я укладываю Надю в детской, накрываю одеялом. Девочка тут же засыпает, сжимая куклу.

Сажусь в спальне на краешек кровати, смотрю на спящую Веронику. Свет из окна падает на её лицо, усталое, бледное.

Вспоминаю камеры. Достаю коробку со шкафа – пусто. В ванной снимаю вентиляционную решётку – пусто и там. Астахов всё подчистил.

Мерзкий гадёныш!

Ладно, с этим завтра. Главное – дочь рядом.

Заглядываю в детскую: Надя спит, положив под щёку ладошку.

Такая маленькая, хрупкая, родная…

Понимаю, что завтра придётся поговорить с Жанной.

Объяснить ей, что ребёнку я нужнее, чем взрослой женщине.

Что я не могу больше жить врозь с собственной кровью.

На улице шелестит ветер, гонит по асфальту сухие листья.

Осень. Холод. И впервые за долгое время – крошечное чувство тепла внутри.

Потому что Надя дома...

Потому что Вероника простила…

И потому что я рядом с ними...

Навязчивый утренний звонок пробивается сквозь дремоту. Будильник или телефон? Звук противный, будто сверло приставили к виску.

Я морщусь, не открывая глаз. Телефон где-то рядом, но я не беру – слишком рано. И вдруг женский голос, тихий, сонный:

– Да, слушаю...

Распахиваю глаза. Вероника схватила с тумбочки мой айфон, перепутав спросонья.

Она держит телефон у уха, волосы растрёпаны, на щеке отпечаталась подушка.

В полумраке её лицо кажется уязвимым, почти детским.

– Кто это? – спрашивает она в трубку.

– Где Назар? – резкий, тревожный женский голос на другом конце.

Я узнаю его сразу, но молчу. А смысл теперь вырывать трубку и доказывать благоверной, что меня здесь не было?..

– Назар спит, – спокойно отвечает Вероника.

– А вы кто такая? – в голосе Жанны режущая сталь.

– Я? Его жена, – отвечает Ника и чуть приподнимает подбородок. – А вы?

– Надо же... забавно. Я тоже его жена. Вероника, полагаю? Что ж, этого следовало ожидать. Когда проснётся, передайте Назару, что меня сегодня выписывают. Пусть подъедет в больницу к двум.

– Хорошо, передам, – с олимпийским спокойствием отвечает. Похоже, успокоительное всё ещё действует…

– Будем делить одного мужа? Вам как удобнее – спать с ним по чётным или по нечётным числам? Я не суеверная, мне всё равно, – язвит моя законная супруга.

– Жанна, не волнуйтесь, – мягко отвечает Вероника. – Мне ваш муж не нужен. Он всё объяснит. Его ночёвка здесь – вынужденная мера. И... выздоравливайте.

Она сбрасывает звонок, кладёт телефон на тумбочку и оборачивается.

Наши взгляды встречаются. Вероника нервно сглатывает. Я слежу за тем, как бледнеет её лицо.

Не двигаюсь. Просто смотрю.

Молчу долго. Слишком долго.