Память настойчиво возвращает меня на шесть лет назад в тот роковой день.

Тогда я тоже ждала. Тогда я тоже верила.

Вспоминаю, как готовила праздничный ужин к годовщине свадьбы. Накрыла стол, поставила в центр тарелку с уткой – румяной, блестящей, как янтарь.

Как сидела и ждала.

Но так и не дождалась.

Вместо праздника пришлось собирать вещи и возвращаться к родителям в Москву…

Сейчас всё то же самое. Только рядом сидит дочка и наивно верит, что папа придёт.

Часы тикают. Шесть. Семь. Восемь.

Телефон молчит.

Надя играет на полу с куклой, но я чувствую, как её настроение меняется. Она часто поглядывает на дверь. Слушает каждый звук в подъезде.

И когда стрелка переваливает за девять, она подходит ко мне и тихо спрашивает:

– Мам, а папа задерживается?

Горло перехватывает.

– Да, малыш. Задерживается. Но обязательно придёт.

Она кивает, но в глазах уже блестят слёзы.

Те самые – тихие, детские. В которых больше боли, чем в словах взрослых.

Папа опять не пришёл. Опять обманул.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как у меня дрожит подбородок.

Когда часы показывают десять, я сдаюсь.

Достаю утку из духовки. Запах будто душит. Я не могу на неё смотреть.

Это блюдо как чёрная метка.

Открываю мусорное ведро и сбрасываю туда утку вместе с подносом.

– Мам! – Надя всхлипывает. – Ты что?!

– Всё в порядке, – говорю, вытирая руки. – Мы закажем пиццу. Устроим настоящий праздник!

Она послушно кивает, стараясь не показывать, что ей обидно.

Я заказываю пиццу с ветчиной и ананасами. Она любит именно такую.

Через сорок минут курьер звонит в дверь.

Мы садимся за стол. Пьём лимонад и сок. Улыбаемся через силу.

Праздник для брошенных девочек…

И вроде бы даже теплеет внутри от довольной улыбки Нади, но потом дочка с самым серьёзным лицом на свете говорит:

– Мам, а давай папе оставим два кусочка? Вдруг он придёт голодный, а мы всё съели?..

Всё рушится в одну секунду.

Как будто кто-то сорвал предохранитель. Дёрнул стоп-кран…

В груди поднимается волна ярости, горячая, душная. Перед глазами вспыхивает красная пелена. Пальцы дрожат.

Хочется закричать. Швырнуть всё к чертям. Разбить тарелку, окно, сердце Прокудина растерзать на кусочки…

Но я глотаю крик.

– Хорошо, малыш, – говорю ровно. – Оставим. А теперь иди поиграй. Я скоро приду.

Она уходит, осторожно ступая босыми ножками по ламинату. Тапочки скинула под стулом, как делает почти всегда. Но я не бегу следом и не подсовываю ей обувь.

Выдыхаю. Вытираю губы салфеткой. Закрываю дверь на кухню.

Достаю телефон.

Долгий вдох. Один. Второй. Третий…

Я не хочу больше ждать. Не хочу быть запасным аэродромом.

Сейчас я поставлю точку.

Подхожу к окну, нажимаю на номер Прокудина.

Гудки длинные, ленивые. Он не берёт трубку, но и не сбрасывает.

Жанна там, наверное.

Жанна, у которой кольцо, кровать, место рядом.

Может, они ужинают, смеются, целуются.

А я – идиотка – жарю утку и верю в чудеса.

– Да, слушаю, – чужой мужской голос в трубке. Не Назар.

Сердце делает кульбит.

– Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Назара Сергеевича.

– Кто его спрашивает? – тон усталый, ровный, бесцветный.

От него веет больничной стерильностью, и у меня по коже бегут ледяные мурашки.

– Это... его жена. Точнее, бывшая. Передайте, пожалуйста, что я хотела поговорить о дочери.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

– Ваш бывший муж попал в аварию, – наконец произносит мужчина. – Сейчас в реанимации. Прооперирован. Состояние тяжёлое, его ввели в искусственную кому.

Мир гаснет.

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за край стола, но пальцы не слушаются.

Сажусь, потому что иначе рухну.

Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле.

– Я... Я могу его увидеть? – шепчу.

– Не сегодня. И не завтра. Оставьте номер, доктор вам позвонит. Вы единственная родственница?

– Нет... – губы не слушаются. – У него... у него есть жена.

Пауза.

Потом тихий, почти сочувственный вздох.

– Жена была с ним в машине. К сожалению, нам не удалось её спасти.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Короткие гудки звенят, будто удары по вискам.

Я не поднимаю трубку.

Не могу.

Смотрю на отражение в стекле окна на себя: лицо бледное, губы дрожат.

Я вижу женщину, которая ненавидела, злилась, ждала, проклинала – и всё равно любила.

Он лежит где-то там. Между жизнью и смертью.

А я здесь – и не знаю, как жить дальше.

– Господи... – шепчу. – Только не забирай его. Пожалуйста...

И впервые за шесть лет – молюсь.

Без гордости. Без обид. Без слов.

Молюсь за человека, который разбил мне жизнь.

И сердце.

И всё равно остался моим…

Глава 31.

Глава 31.

Вероника

Я не помню, сколько сижу вот так на стуле с руками, свисающими вдоль тела.

Всё вокруг словно затянуто мутной плёнкой: тиканье часов в гостиной, слабый свет ночника в детской, гул улицы за окном.

Надя смеётся в своей комнате – тихо, над куклой, не подозревая, что мир только что треснул по шву.

Мне кажется, я больше не дышу.

Глаза упираются в телефон, валяющийся у ножки стула, как в раненое животное.

Странно: пластик холодный, безжизненный, но от него тянет чем-то страшным.

Не решаюсь его поднять – будто там, внутри, может прозвенеть ещё один звонок, и тогда… всё закончится окончательно.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не потерять равновесие. Пол плывёт.

Мозг цепляется за факты, пытаясь найти хоть что-то, за что можно удержаться:

«Жив. Просто в коме. Значит, дышит. Значит, сердце бьётся».

– Мам? – голос Нади звучит из коридора. – Ты обещала со мной поиграть.

Резко поднимаю голову, растираю ладонями лицо, натягиваю улыбку, которая кажется маской.

– Всё в порядке, солнышко. Мамочка просто немного устала.

– А папа?.. – она не договорила, но я чувствую, как вопрос висит между нами.