6. Я всегда чувствую, когда ты рядом. Моя энергия отодвигается, чтобы освободить место для твоей.

7. Даже твой дневник не смог ответить на все мои вопросы о тебе.

Я перечитываю последний пункт снова и снова. Потому что, возможно, я и сама не подозревала, что боюсь этого: раз он прочитал мой дневник, значит, он знает обо мне практически всё, так что ему больше не нужно узнавать меня.

Может, поэтому его «вмешательство» и было таким ужасным. Потому что он делал предположения, основываясь на том, что прочитал в моем дневнике, словно знал, что мне нужно, не поговорив сначала со мной.

Подняв взгляд, я тяжело сглатываю.

– Это прекрасно. Спасибо.

Он улыбается.

– Пожалуйста.

После школы он провожает меня до машины. Спрашивает, насколько хорошо, как мне кажется, я написала тест по биологии. Я отвечаю: «Достаточно хорошо». Потом я вспоминаю, как Имани предложила, чтобы он со мной занимался. Он читает мои мысли, потому что говорит:

– В следующий раз надо нам с тобой позаниматься вместе.

Я улыбаюсь себе под нос.

– Ага, может быть.

Закинув мой рюкзак на заднее сиденье, он открывает для меня водительскую дверь.

– Еще раз поздравляю. Надо как-нибудь отметить, – и он снова достает из кармана сложенный тетрадный лист.

Я не знаю, смогу ли вынести еще один из его списков. Я неуверенно беру его, решая не читать перед Картером. Я недостаточно храбрая, чтобы позволить ему видеть меня, ослабившей оборону.

– Можно я позвоню тебе сегодня вечером? – спрашивает он.

Мое сердце начинает биться быстрее. Я моргаю и киваю, после чего сажусь в машину. Он закрывает дверь и машет мне, прежде чем пойти к остановке. Я держу записку между пальцами, наблюдая за ним в зеркале заднего вида. А потом открываю ее.

Так как это очевидно, а я наблюдательный

1. Ты ничего не писала в своем дневнике с тех пор, как вернула его. Я уверен, тот факт, что столько людей прочитали твои самые глубокие, темные тайны, уничтожило его для тебя. Прости.

2. Теперь ты счастлива. Я это вижу. Ты прямо светишься.

3. Ты точно знаешь, насколько ты сексуальна. Не прикидывайся!

4. И ты знаешь, что у меня подкашиваются колени, когда ты улыбаешься мне. Тебе стоит чаще этим пользоваться.

5. Ты прикусываешь нижнюю губу, когда пытаешься сдержаться. Мне просто интересно, что было бы, если бы ты больше не старалась сдерживать себя.

Меня переполнили бы эмоции, я отпустила бы себя, я выскочила бы из машины и позвала его, что я и делаю сейчас.

– Эй!

Он оборачивается.

Я стою у открытой двери машины, не способная остановиться на одной мысли, одной эмоции, одном направлении.

Он видит, что я колеблюсь, и идет обратно ко мне, пересекая парковку. Когда он останавливается передо мной, я поднимаю на него взгляд. Я знаю, что готова поговорить. Я более чем готова поговорить. Мне нужно дать волю эмоциям и высказать каждое горькое слово, что крутится у меня в голове.

– Обязательно позвони мне сегодня вечером. Ладно?

Он кивает, изучая мое лицо.

– Позвоню.

– И убедись, что у тебя достаточно времени, потому что мне нужно много что сказать.

Он улыбается, облизывая губы.

– Для тебя у меня есть сколько угодно времени.

– Хорошо, – я киваю, глядя на асфальт между нами, – это хорошо.

Я поднимаю взгляд, нервничая. Я не знаю, чего от него жду, но мне не хочется, чтобы он ушел прямо сейчас. Картер внимательно смотрит на меня.

Потом делает шаг ближе. Мое сердцебиение ускоряется. Он делает еще шаг, медленно, глядя мне в глаза, и останавливается – его кроссовки в одном футе от моих босоножек. Он тянется к моей руке. Его указательный и средний пальцы едва касаются кончиков моих.

Я выдыхаю, глядя на пальцы своих ног, и жду, когда его ноги заполнят свободное пространство. Я задерживаю дыхание в ожидании, что его тело прижмется к моему, но вместо этого он делает шаг назад и тянет мою руку за кончики пальцев. Я снова могу дышать. Я смотрю ему в глаза, он нежно улыбается. Потом отпускает мою руку, поворачивается и уходит.

Мои пальцы взлетают к губам от изумления – он не попытался обнять или поцеловать меня. Я поворачиваюсь к нему спиной, потом снова оглядываюсь через плечо. Он тоже оглядывается на меня.

Я сажусь в машину и пытаюсь восстановить дыхание. Он увидел мою неуверенность и не стал давить. Я так рада, что он не стал давить на меня.

Я медленно еду по гравию, крошечные камушки стучат по днищу моего «Мерседеса». Грузовик для перевозки вещей уже стоит возле дома Хэтти. Передняя дверь открыта. Мой отец выходит, держа одну сторону моего двуспального матраса, а за ним мама, держащая другую.

Я выхожу из дома, пока они укладывают его в грузовик. На улице жара, и я неподходяще одета. Мама хлопает меня ладонью по плечу, сопровождая к крыльцу. Она ничего не говорит. Просто идет рядом. Папа гладит меня по спине, присоединяясь к нам на ступеньках крыльца.

– Раз Куинн уже здесь, можно вытащить и каркасы, – говорит он.

Мама входит в дом вслед за ним. А я останавливаюсь на крыльце и, держась за одну из деревянных колонн, снимаю босоножки, чувствуя под босыми ногами знакомое шероховатое дерево. Я иду за родителями в спальню Хэтти, и, хоть там теперь и пусто, мне несложно представить, как всё было.

Полки в проходе перед спальней всегда были забиты одеялами и чистыми полотенцами. Ее старомодный телевизор, на котором мы всегда перед сном включали «Судью Джуди»[11], стоял в углу комнаты на тумбочке, накрытой белой салфеткой.

Салфетка скрывала полки со всякой всячиной типа красного стакана с кучей гвоздей и отверток, двумя скрепками и розовой расческой.

Ее туалетный столик заваливался на один бок, весь покрытый лаком для ногтей и помадой, преимущественно оттенками красного, потому что Хэтти всегда была смелой, еще до кампании «Красная помада – темная кожа». Окно с белыми кружевными занавесками, которые на самом деле были рулончиками ткани, прибитыми к стене.

У нее в шкафу всегда висели воскресные платья – как внутри, так и на двери, – неизменно в пластиковых пакетах, которые дают в химчистке. Она всегда вешала свой красный костюм на дверную ручку. Она нечасто его надевала, но я знала, что он был у нее любимым.

Я не могу вспомнить, как выглядело одеяло Хэтти. Кажется, оно было белым или, может, бежевым. Ее кровать была самой удобной из всех, на которых мне довелось лежать. Я не знаю, было ли дело в матрасе, этом теплом, тяжелом одеяле или в том, что я просто лежала рядом с ней, но мне всегда отлично спалось у нее.

Теперь уже ничего этого нет. Остался только каркас ее кровати. Папа стоит у стены. Мама стоит рядом со мной.

Папа говорит:

– Куинн, а я рассказывал тебе, как Хэтти познакомилась с твоей мамой?

Я кручу головой, заинтригованная.

Он прислоняется спиной к стене, поглаживая бороду, а мама садится на край кровати.

– Твоя мама вернулась в Чикаго на лето после первого курса, но когда она туда приехала… – Папе вдруг как будто становится неловко.

Мама поднимает голову и говорит:

– Мне больше некуда было возвращаться. Мама оказалась на улице. Никто не знал, где она и вообще жива ли. Мои родственники были мне не особо рады, и тогда ангел во плоти, Хэтти Джексон, пригласила меня пожить летом у нее.

Она смотрит на папу.

Он говорит:

– Твоя мама прилетела к нам и остановилась в комнате, что потом стала твоей.

– Правда? – Почему я слышу эту историю только сейчас?

Папа кивает.

– Твоя мама проплакала ровно две недели. Она боялась стать обузой…

– И еще того, что было бы, если бы у нас Дезом не сложилось. Куда бы я тогда пошла?

– Я пытался убедить ее: что бы ни случилось, ей всегда будет куда прийти. Но… – папа качает головой. – Твоя мама доплакалась до того, что заболела. Хэтти позвала ее на кухню и ни с того ни с сего стала учить Венди готовить стручковую фасоль.

– Я вообще никогда раньше не пробовала стручковую фасоль, – смеется мама, – но Хэтти на кухне могла показать класс.

Я улыбаюсь. Да, черт побери, это она умела.

– Пока я помогала ей готовить фасоль, моя голова очистилась от дурных мыслей, и я чувствовала, что делаю свой вклад, так что я перестала плакать. А потом она предложила мне поработать в магазине кормов.

– Ты знаешь старый дедушкин магазин кормов? – спрашивает меня папа.

– Конечно! – Дедушка раньше держал магазин кормов в городе. К моменту моего рождения дедушка уже умер, а Хэтти не могла сама его поддерживать, и она его продала.

– Всё лето я отрабатывала свое содержание в магазине кормов. Я платила ренту, – улыбается мама. – И каждый вторник Хэтти вознаграждала меня, готовя мои любимые блюда: стручковую фасоль, жареную курицу или тушеную свинину на косточке. Потом мы с ней садились – вдвоем, только я и она – и вместе смотрели сериалы. Она обожала сериалы, и я их тоже полюбила. Честно, милая, – мама смотрит на меня увлажнившимися глазами, – я не знала, что такое иметь маму, пока не поселилась здесь, у Хэтти.