– Когда его крыша начала съезжать, он стал издеваться надо мной. Когда отец еще не умер, мы жили в доме, который теперь прозвали «Смертником». В квартире была одна пустая комната, изредка папа складывал там не нужные дому вещи. В один из вечеров, когда родители вышли в магазин, брат предложил мне поиграть.

Я снова замолкаю, эта часть истории самая болезненная. Несмотря на то что я уже не был маленьким ребенком, я все равно был беззащитен. Джез старше. Джез сильнее.

– Я согласился. Зная, что с братом не все в порядке, я тем не менее поверил, что игра будет безобидна и невинна, – я ухмыляюсь, – никогда так не ошибался. Я зашел в ту злосчастную комнату и, обвязав глаза маминым платком, считал до пятидесяти. После этого я должен был искать Джеза по квартире на ощупь, не снимая платка. Вы можете подумать что угодно, но я любил брата, и мне было плевать, какой он. Конечно же, я одновременно и ненавидел его. Любовь просто спрятана где-то очень глубоко в сердце, и ее даже скальпелем не вытащишь оттуда. Она живет там по сей день.

– Черт, Бл… – начинает Джаред.

Но я перебиваю его, продолжая изрыгать из себя горькую, словно желчь, правду.

– Досчитав до пятидесяти, я пошел искать брата, вытянув руки вперед, чтобы не упасть или чтобы почувствовать тепло его тела. Но я не успел выйти за порог, как Джез придавил мне пальцы дверью. До крови. Я мог остаться инвалидом, если бы не вовремя пришедшие родители.

Меня пробирает дрожь от кошмарных сцен прошлого.

– Он давил все сильнее, не обращая внимания на мои крики и рыдания. – Я смотрю на свои пальцы и шевелю ими, пытаясь убедиться, что они работают. – Это было чертовски больно. Это лишь малая часть того, что он делал со мной. Какие извращения творил. Я не сразу сумел посмотреть ему в глаза во время мучений. И знаете, что я в них увидел? Наслаждение. Мой брат – безумец, который тащится от крови и боли! Хренов садист.

Подняв голову, я наблюдаю за тем, как мои друзья морщатся, будто видят перед собой картину того, как брат выжимает из меня по капельке кровь, как медленно ломает мою психику.

– День, когда его посадили, стал праздником для меня. Я знал, что все те годы, что он проведет среди бетона и железных кроватей, буду дышать спокойно. Но мама страдала. Папы уже с нами не было, и поэтому единственным, кто мог позаботиться о ней, был я. Было некогда думать о том времени, когда он выйдет. Я жил одним днем до тех пор, пока мама не сказала про освобождение Джеза. После этого словно наступил конец света, и я закрылся в себе сильнее, чем прежде.