Чтобы отвлечься, перечитываю свои стихи, в особенности те, которые мне помогла написать Кэролайн. Не всегда, но порой, после того как мы заканчивали стихотворение и перечитывали его вслух, слова в нем казались такими уместными, такими точными, что у меня по спине бежали мурашки. Мне хотелось обнять подругу, но я ни разу этого не сделала, и теперь думаю, какими были бы эти объятия. Реальными, как ее прикосновение к моему плечу? Или же мои руки прошли бы сквозь нее, как сквозь призрачную дымку, и тогда бы я поняла, что все это время мозг меня обманывал?

Беру ручку и начинаю негромко постукивать ею по блокноту. Стихи на ум не идут. Не время сейчас. Мне нечего сказать даже пустому листу бумаги, который больше никто не увидит. Да и потом, поэзия вряд ли поможет мне привести все свои чувства в порядок и найти вразумительный выход из всей этой ситуации.

Меня пугает, какую власть имеет надо мной мой разум. Я злюсь на Кэролайн за то, что она меня оставила. Пытаюсь понять, какие качества я ей сама приписала, а какими и впрямь обладала девушка, совершившая самоубийство в 2007 году.

Открываю красный блокнот и на левой странице пишу «Кэролайн Мэдсен», а на правой – «Моя Кэролайн». Слева выписываю все, что мне удалось выяснить о реальной Кэролайн, а справа во всех подробностях описываю выдуманную.

Закончив, замечаю ряд общих черт, но вместе с тем и немало явных различий. Видимо, Сью была права: я действительно скопировала образ девушки с фотографии и приписала ей качества, которых мне самой очень недоставало.

Зарываюсь лицом в подушку, прячась от солнечного света. И плачу. Долго. Когда меня наконец начинает одолевать сон, я нисколько не сопротивляюсь.

* * *

Слышу стук в дверь.

– Сэм? – тихо зовет мама.

– Я сплю! – кричу я в ответ.

– Сэм, к тебе тут кое-кто пришел.

Открываю глаза и заставляю себя сесть. В комнате темно. Моя футболка задралась и обмоталась вокруг тела, волосы перепутались, кожа пахнет по`том. Красный блокнот лежит рядом на одеяле, и я поспешно его закрываю, а мама тем временем входит в спальню.

– Пожалуйста, скажи ему, что я пока не хочу его видеть, – прошу я, указывая на свое сонное лицо.

Так оно и есть, но на душе почему-то становится легче. Я подозревала, что Эй-Джей все-таки придет несмотря на мамин запрет. Мне не хочется, чтобы он застал меня в таком виде, и в то же время ужасно хочется, чтобы он крепко обнял меня, поцеловал в лоб, велел поменьше думать. Попросил все ему рассказать – и я бы рассказала. Стоило бы ему только произнести эту просьбу, как слова полились бы из меня рекой и мозг не успел бы остановить этот поток. Начинаю судорожно причесывать волосы пальцами в надежде, что мне удастся их укротить.

– Детка, это не Эй-Джей. Это Хейли.

– Хейли… – Ее имя для меня – как удар под дых. Последний раз с ней да и с остальными членами «Восьмерки» мы виделись в пятницу, в столовой, но никто из них не знает, что произошло со мной дальше. А я ведь напрочь позабыла о той нашей ссоре. К щекам тут же приливает краска. Я снова падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку.

Нет, сейчас мне ну совсем не до этого.

– Она, судя по всему, всерьез намерена подняться сюда, – говорит мама, присев на край кровати. – Даже цветы принесла.

– Цветы? Зачем? Она ни в чем передо мной не виновата.

Мама ласково гладит меня по спине.

– Пусть зайдет, Сэм. Выслушай ее. Как знать, может, она поднимет тебе настроение.

– Не хочу я, чтобы мне настроение поднимали. – Чего мне на самом деле очень хочется, так это увидеться с Кэролайн. Хочется, чтобы она была жива. Это бы значило, что я не сошла с ума.

Но вижу, что маму мне теперь не переубедить, сдаюсь и говорю: «Ну ладно, хорошо» и встаю с кровати. Привожу себя в порядок перед большим зеркалом.

– Хейли мне всегда нравилась, – признается мама и уходит из комнаты.

Через несколько минут ко мне заходит Хейли, заметно понурив голову.

– Здравствуй, Саманта, – говорит она, протягивая мне пестрый и нарядный букет цветов.

– Спасибо. Это было совсем не обязательно, – замечаю я, вдыхая приятный цветочный аромат. Он напоминает мне о саде Сью, о том, как в минувшую пятницу мы сидели в нем и разговаривали о Кэролайн, и меня накрывает волна печали.

Как же я по ней скучаю…

– Это только от тебя? Или от всех?

Хейли прекрасно понимает мой намек, а я улавливаю ответ еще до того, как она произносит его вслух. То, как она прикусывает нижнюю губу и смущенно переступает с ноги на ногу, красноречивее любых слов. Она пришла вовсе не как представитель «Восьмерки».

– От меня, – говорит она и оглядывает комнату. – Мне так стыдно. Ты за меня заступилась, а я за тебя – нет. Причем дважды.

– Да ладно тебе.

– Ну надо же… Я уже целую вечность не была в твоей комнате! Почему же так вышло? – спрашивает она, меняя тему.

– Сама не знаю, – отвечаю я, хоть это и неправда. В прошлый раз Хейли была у меня, когда мы готовились к благотворительной акции по случаю Дня святого Валентина, и тогда у меня весь пол был в лепестках роз, розовых ленточках и слащавых любовных записках.

– Я и забыла, как здесь уютно. У стен очень симпатичный цвет, – она подходит к коллажу, висящему на одной из стен, проводит пальцем по надписи «Безумная восьмерка», внимательно рассматривает фото. – Ох, неужели это и впрямь мы? Какие мы были милые, счастливые и… на этом фото мы искренне любим друг друга! – со смешком подмечает она. – Помню, как считала себя самым счастливым человеком на свете, потому что мне довелось стать частью «Восьмерки»… Когда же все успело так измениться?

– Не знаю. Но мне начинает казаться, что пути назад уже нет.

Повисает долгая пауза.

– Если честно, я все-таки за тебя заступилась. Позднее, чем надо было бы, но, по-моему, это лучше, чем ничего.

– Правда?

Хейли кивает.

– А потом побежала за тобой.

– Что? – Только не это. Мое облегчение моментально лопается, словно воздушный шарик. Судорожно начинаю вспоминать все, что случилось после того, как я оставила «Безумную восьмерку» в столовой. Я пошла прямиком к своему шкафчику. Там была Кэролайн. Она коснулась моего лица и сказала, что прекрасно все слышала. Мы поговорили. Потом она вдруг исчезла, и я отправилась ее искать. Громко звала по имени в школьных коридорах.

Господи Боже. Получается, Хейли видела, как я разговариваю… с пустотой. Она обо всем знает.

– После твоего ухода у нас вспыхнула серьезная ссора. Я сказала Кейтлин, что она обязана перед тобой извиниться, но ты же ее знаешь. Само собой, Алексис заняла ее сторону, хотя вид у нее был не особо уверенный.

Что же ты видела?!

– А Оливия… – Хейли закатывает глаза. – Она вполне могла бы отправиться со мной искать тебя, но… не пошла.

Что. Же. Ты. Видела?!

Пытаюсь придумать, как бы спросить ее об этом, избегая прямых вопросов.

– Почему ты мне об этом в пятницу не рассказала? – спрашиваю я, и голос слегка подрагивает.

Хейли садится на край кровати и слегка откидывается назад, опершись о матрас ладонями.

– Не смогла тебя найти, – признается она.

Сажусь рядом и облегченно выдыхаю.

– Серьезно?

– Ага. Я сразу же пошла к твоему шкафчику, но тебя там не было.

– Вот как.

– Так что, ты уходишь из «Восьмерки»? – она садится по-турецки и выпрямляет спину. – Трудно тебя за это осуждать. Да и потом, у тебя теперь есть парень, так что это все равно рано или поздно случилось бы, но…

– Хейли. – Зову я и обнимаю ее. Она обнимает меня в ответ так крепко, словно тонет в глубоком море, а я – единственное, что помогает удержаться на плаву. – Я пока не знаю, что буду делать. Но если я и уйду, ты всегда можешь уйти следом.

Она отстраняется, качая головой.

– Боюсь, не смогу.

Я могу ее понять. Расставание с «Восьмеркой» изменит все. Больше не будет совместных обедов, концертов, вечеринок, ночевок. Мы не попадем на шикарный выпускной, который организует Кейтлин, а после него не останемся ночевать в городском отеле вместе со всеми. Остаток учебы в школе пройдет совершенно не так, как мы ожидали.

Или и того хуже: «Восьмерка» будет вести себя с нами так же, как с Сарой. Подчеркнуто сторониться нас в коридорах. Распускать о нас дурацкие слухи, чтобы одноклассники нас не жалели и не вставали на нашу сторону.

– Чем тебе помочь завтра в школе? – спрашивает она.

Наверное, это самое милое предложение помощи, какое я только от нее получала, но, если честно, не знаю, как ответить на ее вопрос. Видеть не могу «Восьмерку». Не могу пойти в «Уголок Поэта». Поговорить с Эй-Джеем я тоже пока не могу – я пока к этому не готова, а от мысли о том, что мне придется несколько раз за день проходить мимо шкафчика, выискивая Кэролайн на каждом шагу и при этом понимая, что я точно ее не увижу, сердце тревожно замирает в груди. На глаза наворачиваются слезы, и я судорожно их сглатываю.

– Если честно, у меня для тебя два задания, – говорю я, а потом подхожу к столу и беру свой рюкзак. – Ты же знаешь мой код от замка? Сможешь завтра перед началом занятий забрать из него все мои книжки и передать их мне? Встретимся у твоего шкафчика.

– Все-все книжки? – уточняет она.