Автомат заканчивает с противным шипением и выключается.
– Вы… – слова настолько безумны, что мне с трудом удается сформулировать их. – Вы просите меня выбрать между моей матерью и работой?
– Это звучит слишком жестко, когда ты так говоришь. Думай об этом как о перераспределении. Тебе придется перераспределить свое время, чтобы вернуться к профессиональному уровню. И как только ты покажешь мне, что можешь это сделать, тогда я готов вручить тебе ключи от королевства. – Его голос звучит по-отечески, почти тепло, как будто он чувствует, что прямо сейчас проявляет отеческое великодушие. Тем временем мой настоящий отец стоит, прислонившись к окну, и смотрит на шоссе, ссутулив свои широкие плечи.
– Нет, – говорю я, и возражение дается мне так легко, может быть, даже слишком легко, учитывая, что раньше больше всего на свете я хотел именно этого.
Кабинет Валдмана, кресло Валдмана. Быть королем мудаков, самым большим угрем в аквариуме.
Но больше я этого не хочу, и с потрясением я осознаю, что это даже не из-за моей мамы и даже не из-за жестокого ультиматума Валдмана. Это из-за Зенни и того мужчины, которым я стал, узнав ее.
– Нет? – Голос Валдмана звучит удивленно, как будто он думает, что я шучу. – Шон, будь благоразумен…
– Я веду себя разумно. Моя мать умирает. Я остаюсь с ней. Спасибо вам за звонок.
А потом вешаю трубку. Я хочу, чтобы это было приятно, но ничего не чувствую.
Папе приходится уйти до обеда, чтобы кое-что сделать на складе, а я нахожу себе бледный желеобразный пирог в больничной столовой и ем, не чувствуя его вкуса и вспоминая пирог в горшочках, который готовил для Зенни целую вечность назад. О том, как заставил съесть его, наблюдая, как ее нежные губы соблазнительно двигаются по вилке. О том, как я раздевал ее, пробовал на вкус и удерживал себя неподвижно в мучительном напряжении, чтобы она могла исследовать каждый уголок моего тела.
И это воспоминание сменяется воспоминаниями о каждой ночи, которую мы провели вместе, о каждом мгновении. О смехе, поддразниваниях, спорах. Дискуссиях о Боге и бедности. О том, как я, находясь рядом с ней, все чаще вспоминал о забытом себе.
О том, что из-за нее я начал вспоминать, как свет проникает сквозь витражные окна.
Эта дыра в моей груди теперь огромная. Пустая, плачущая, вгрызающаяся в меня все больше, расползающаяся от моего сердца к глазам, желудку и вниз к моим несчастным, эгоистичным пальцам ног.