Все утро я чувствовала себя не в своей тарелке. Я призналась Джеймсу в любви, а он ничего не ответил. Я, конечно, и не ждала, что он начнет говорить мне о чувствах, но тем не менее… Когда ты выплескиваешь все свои эмоции, становится больно, когда они не находят отклика. Впрочем, его забота о Джоне, когда мне он плел совсем другую сказку, означает больше, чем любые слова. Я беру телефон и набираю номер Джеймса, чувствуя, как разгорается сердце от благодарности за его поступок. Я хочу, чтобы он знал, что мне все известно, а еще я хочу сказать ему, куда я отправлюсь. Он не обрадуется, но он обещал, что не будет распоряжаться моей жизнью.

Я больше не заложница и не позволю ему указывать мне, с кем я могу видеться, а с кем нет.

Гудки все идут и идут, но трубку он не берет. Стараясь избавиться от тревоги, закравшейся в душу, я машинально хмурюсь, но на всякий случай оставляю ему голосовое сообщение, а затем отправляю смс.

Час спустя я выруливаю на «Ауди» Джеймса на подъездную дорожку к особняку, и меня останавливают у ворот.

Я вскидываю брови, глядя на новые, многочисленные системы безопасности, расположенные по всему периметру. Снаружи дежурят четверо мужчин, и один из них подходит к моему окну и стучит по стеклу.

Я опускаю его, охваченная смятением.

– Э-м-м… Привет. Я Венди. Дочь Питера. Он, наверное, меня ждет, – его бровь приподнимается.

Мужчина молча кивает, подходит к другому парню и что-то шепчет ему на ухо, прежде чем они открывают ворота и пропускают меня.

Какого черта?

Нервы будоражат меня, щекочут кожу, словно муравьи, бегущие по венам. Мне так противен собственный отец, что мне с трудом удается сохранять здравый смысл. Не скажу, что я слишком придерживаюсь моральных принципов – в конце концов, я влюблена в человека, чьи моральные устои сильно хромают. Но он хотя бы знает, кто он такой, в отличие от отца, который всех одурачивает.

В том числе и меня.

Припарковав машину, я иду по кирпичной дорожке, открываю входную дверь и захожу внутрь. Здесь стоит такая пугающая тишина, что у меня от нервов сводит живот.

– Джонатан? Пап? – Голос эхом отражается от высоких потолков в фойе, но никто не отвечает.

Странно.

Я прохожу в гостиную, достаю телефон, чтобы набрать номер Джона.

– Ты пришла.

От неожиданности я резко разворачиваюсь, телефон выскальзывает из рук, взлетает и с грохотом падает на пол чуть ли не в другом конце комнаты.

– Господи, Тина. Ты меня напугала, – прижав руку к груди, я слышу, как колотится сердце.

– Прости, – с улыбкой на лице Тина вышагивает по гостиной, пока не оказывается в нескольких шагах от меня.

– Где папа? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. – Он поехал за Джоном?

Она улыбается. Ее взгляд немного рассеян, зрачки расширены.

– Тина, – я машу рукой перед ее лицом.

– Что? – она дергается, выходя из оцепенения.

– Отец дома?

Одного взгляда на эту женщину достаточно, чтобы по спине побежали мурашки: что-то здесь не так. Внезапно я жалею, что не стала дожидаться Джеймса дома, чтобы он хотя бы попытался отговорить меня от этой поездки.

У меня возникает тревожное предчувствие.

– М-м-м, не-а, – она смеется. – Но он велел мне тебя подождать.

Я наклоняю голову. Глаза мечутся по комнате, а сердце колотится так сильно, что отдается в ушах.

– Ясно.

Тина делает шаг в мою сторону, спотыкаясь, прежде чем снова встать ровно.

– Все в порядке?

Она пьяна?

– Да. У твоего отца новый деловой партнер. Абсолютно новый, если быть точнее. Я была дегустатором: нужно ведь убедиться, что товар на высоте, – она постукивает себя по носу.

У меня округляются глаза, а сердце опускается в пятки.

– Ты под кайфом?

– Немного пикси-пыли, – ухмыляется она. – Пит не любит эту дрянь, но кто-то ведь должен проверить, что его не обманут. А больше всех на свете он доверяет мне.

Она наносит мне укол и попадает точно в цель, но он уже не разрывает меня на куски, как это было раньше. Теперь я ощущаю лишь жжение, фантомную боль по былому.

И я бы никогда не согласилась принимать наркотики ради его бизнеса.

– Ты омерзительна. Как можно одобрять его грязные дела? – я щурюсь.

– Забавно. Скажи мне, а ты задаешь себе этот вопрос, когда позволяешь Крюку себя трахать? – она смеется.

– Тебя это не касается, – к щекам приливает жар, и я стискиваю зубы.

– Эх, как же жаль, что мне велели тебя не трогать, – она смотрит на меня, и ухмылка исчезает с ее лица.

От ее слов у меня волосы встают дыбом, во мне поднимается тревога, и я медленно отступаю назад, стараясь не делать резких движений.

– Кто велел?

– Все, – она делает шаг ближе, ее глаза сверкают. – Венди то, и Венди се. «Не делай ей больно, Тина», «Она нужна нам, Тина», «Она моя дочь, Тина».

Я отступаю и с такой силой ударяюсь спиной о стену, что стол рядом со мной содрогается. Меня переполняет тревога, глядя на то, как она продолжает приближаться, а ее глаза постепенно превращаются в маленькие щели.

– Ты знаешь, как это утомительно – всегда быть на втором месте?

Сложив перед собой руки, я качаю головой и смотрю на телефон в другом конце гостиной.

– Я никогда не просила ставить меня на первое.

– Лгунья! – кричит она.

Она замахивается и бьет меня по лицу – голова резко отворачивается, щеку охватывает сильное жжение. Я стискиваю зубы, отчаянно пытаясь сохранить хладнокровие. Я закрываю глаза, делаю вдох, а когда снова открываю их, то понимаю, какую большую ошибку я совершила, когда сомкнула веки.

Потому что Тина уже стоит прямо передо мной, подняв над головой синюю стеклянную вазу. Я вскидываю руки, пытаясь остановить ее, но она оказывается быстрее. Ваза разбивается о мою голову, и я падаю на землю. Я не даже опомниться не успеваю, как в следующий момент она снова наносит удар – я чувствую страшную боль в черепе, а потом наступает темнота.

Глава 44

Глава 44

Джеймс

Мой кабинет разгромлен.

Я пристально смотрю на Керли, Старки и близнецов, которые следят за моими метаниями. Они достаточно сообразительны и понимают, что никакие слова не смогут утихомирить ярость, бушующую внутри меня. Я специально позвал Керли, потому что знаю, что они с Мойрой близки.

Мойра.

Поверить не могу.

– Ты знал? – я поворачиваюсь и указываю на Керли дрожащим пальцем.

– Черт, нет, Крюк. Я бы никогда не позволил этой суке уйти от наказания, – его ноздри раздуваются, пальцы похрустывают, пока он их разминает.

– Приведите ее ко мне, – кивнув, я с такой силой упираюсь ладонями в край стола, что пальцы белеют.

– Я не знаю, если…

Я с размаху бью рукой по столу – все, что там лежит, валится на пол; провода выскакивают из розеток; письменные принадлежности разлетаются по деревянному полу.

– Приведите ее ко мне. Сейчас же.

Керли кивает, достает телефон и собирается выйти. Но на поиски отправляться ему не приходится, потому что Мойра уже стоит на пороге.

– Здравствуйте, мальчики.

Я вскидываю голову. Нерастраченная ярость рвется из мышц и вытекает из костей.

– Мойра, – мурлычу я. – Как хорошо, что ты появилась.

Я огибаю стол, сжимая рукоятку ножа до синяков на коже.

Она заходит в кабинет, с улыбкой доходит до середины, где мы и встречаемся. Я смахиваю ее волосы с шеи, тыльной стороной ладони прижимаюсь к ее щеке.

– Скажи мне, сладкая, ты думала, что это сойдет тебе с рук? Или ты просто желаешь смерти?

– Я думаю, что мне все сойдет с рук, Джеймс, – она смотрит мне прямо в глаза и улыбается.

Я с такой силой ударяю ее тыльной стороной ладони по щеке, что она валится на пол. Раздувая ноздри, я делаю шаг в ее сторону и упираюсь каблуком туфли в ее спину. Я надавливаю всем своим весом, наслаждаясь ее скулежом. Мои глаза задерживаются на отвратительной татуировке в виде крокодила, красующейся у нее на шее, и тут у меня в голове вспыхивает воспоминание.

«Прости, новая татуировка. Все еще болит».

Я качаю головой, удивляясь собственной глупости. Наклонившись, я переворачиваю ее и прижимаю предплечье к ее груди.

– Ах, мне вдруг вспомнилось, как ты лежала подо мной, как грязная шлюха, которой ты всегда и была.

– Пошел ты, Крюк. Именно поэтому я так и поступила. Ты относишься к людям как к дерьму! – шлепая ладонями по полу, она издает отрывистый крик.

– Избавь меня от драмы. Я отношусь к тебе как к дерьму, потому что ты никогда не стоила большего, – я прижимаю лезвие к вене на ее шее. – Скажи мне то, что я хочу знать.

– Я лучше сдохну, – усмехается она.

Я ухмыляюсь.

– О, в этом можешь не сомневаться, – я наклоняюсь и приникаю губами к ее уху. – Ты совершила ошибку, выбрав Питера.

Она хмурит брови, а потом взрывается смехом, ударяясь головой об пол, пока слезы не просачиваются из уголков ее глаз.

– О боже, ты даже не в курсе?

Стиснув зубы, я хватаю ее за волосы, поднимаю голову и ударяю о землю. Она вскрикивает, когда я, приставив лезвие к ее горлу, вдавливаю ее лицом в пол.

– Еще раз заговоришь загадками, и я отрежу тебе губы.

Она вздрагивает.

– Я не знаю Питера, ясно? Мой человек – это Крок, – она упирается шеей в острие моего клинка. – И он придет за твоей головой.

Я заменяю лезвие пальцами и сжимаю, пока не чувствую ее трахею в ладони. Она кашляет, а глаза выпучиваются от давления.

– Ты не… не станешь этого делать, – хрипит она.

– Стану. Обещаю тебе.

– У него твоя драгоценная Венди. И я знаю, где она.

До этого момента я всегда думал, что познал страх. Считал, что смотреть в лицо дяде, слышать тиканье его часов, когда он запирал дверь моей спальни, – это и есть воплощение ужаса.