— Лиза говорила, ты с тем... ну, с тем оперативником... Кириллом, кажется? Жаль, что не сложилось. Хотя, может, и к лучшему. Такие мужчины... они не для тихой жизни.
Он знал. Знал про Кирилла, знал, что они не вместе. И это было не о заботе — это было о том, что его мужское эго оказалось задето. Кто-то другой оказался рядом с ней в трудную минуту. Кто-то, кого она, видимо, предпочла ему. Анна держалась, отвечала холодными, отрезающими фразами, но внутри всё сжималось в комок от унижения и злости. Когда он наконец ушёл, пообещав «не сдаваться», она опустилась на стул, чувствуя себя выжатой и грязной. Он сумел за пять минут отравить всё то маленькое спокойствие, что она с таким трудом собирала по крупицам.
Она не могла пойти сейчас на ужин. Она достала телефон и быстро набрала Насте сообщение:
«Не смогу остаться на ужин. Встретила Максима. Мне нужно прийти в себя. Извинись перед братом.»
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Максим??? Да я его на корм рыбам пущу! Ладно, родная, отдыхай. Но завтра — подробный разбор полётов! Обнимаю крепко!”»
Эта вспышка яростной заботы подруги тронула её, но не согрела. Холод внутри оставался.
Прошёл почти час. Анна уже собирала вещи, чтобы уехать домой и укрыться в четырёх стенах, когда телефон снова завибрировал. Настя.
«Аня, беда. Моя тачка тут, на парковке у ТРЦ, окончательно умерла. Не заводится, электрика вся в ноль. Эвакуатор час ждать. Что делать? Мне ж теперь до дома как?»
Анна зажмурилась. Судьба, казалось, решила протестировать её на прочность до конца. Она глубоко вздохнула и набрала номер подруги.
— Алло, Насть. Слушай, я тебя подвезу. Я ещё на работе. Доеду до тебя за пятнадцать минут, — сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно ровно. Автоматизм заботы сработал быстрее, чем паника.
— Ой, ты моя спасительница! — в трубке послышались чуть ли не слёзы облегчения. — Но как же ужин? Ты же...
— Я тебя подвезу до дома, — перебила её Анна твёрдо. — Но остаться не смогу. Честно, Насть, мне надо побыть одной. Я... я не в форме для гостей. Просто довезу тебя до порога. И уеду. Договорились?
В голосе её прозвучала такая усталая, но непреклонная решимость, что Настя даже не стала спорить.
— Договорились... — сокрушённо вздохнула та. — Ладно. Жду.
Глава 17
Глава 17
После триумфального захвата «Муллы» группа «Гром» не была распущена. Их перебросили на спокойный, но нервный участок границы — следить, чтобы осколки разгромленной сети не попытались срастись заново. Работа стала размеренной: патрули, наблюдение, бумажные отчёты. Солдатская рутина.
И в этой самой рутине товарищи начали замечать перемены в Кроте. На службе он оставался безупречным: его выстрелы били без промаха, донесения были лаконичны и точны, дисциплина — выше всяких похвал. Но в минуты затишья, когда другие коротали время за картами или болтовнёй, Кирилл не просто замыкался в себе. Он словно отключался. Его острый, всегда сканирующий взгляд терял фокус, уносясь куда-то далеко, в зимнюю дымку за окном. Он мог подолгу смотреть на потрескавшийся экран планшета, хотя все данные были давно изучены, или раз за разом протирать уже сияющий ствол своей снайперской винтовки.
Первым это уловил Волков. Однажды вечером, когда Шерхан колдовал над примусом, а Крот сидел на крыльце заставы, уставившись на зажигающиеся внизу огни пограничного посёлка, командир тихо произнёс:
— Слишком глубоко копаешь, Крот. Отработал задачу — отпусти.
Кирилл лишь вздрогнул, кивнул, но взгляд не отвёл. Отпустить? Он пытался. Он замуровал все воспоминания в самый надёжный банк памяти. Но стена вышла стеклянной — он видел сквозь неё каждый день.
Шерхан действовал иначе — напрямую и без церемоний.
— Эй, айсберг! Опять в космос улетел? — хлопал он его по плечу. — Про ту самую, доктора, думаешь? Да забудь ты. У неё сейчас своя жизнь: кино, капучино, магазины... Ты для неё теперь как кошмарный сон — вспомнится раз в год и то вздрогнет.
Кирилл молча отходил. Шерхан бил точно в цель, озвучивая то, о чём Кирилл боялся думать. Он знал: Игорь прав. Её мир — это детский плач в поликлинике, запах книг, тишина библиотек. Не грохот выстрелов, не запах пороха и пота, не прицел на соседа. Он для неё — чёрная полоса, авария на ровном месте. Яркая, страшная, но оставшаяся позади. Мысль, что она может стереть его из памяти, была невыносима. Но мысль, что она помнит и страдает — казалась ещё страшнее.
Прошли недели. Рутина на заставе продолжалась, превращаясь в однообразный цикл патрулей, наблюдений и бессонных ночей. Но для Кирилла этот цикл стал камерой пыток тишины. Его отстранённость перестала быть просто меланхолией. Она стала физически ощутимой — он ел меньше, спал урывками, а его глаза, даже на задании, периодически теряли фокус, застревая на какой-то внутренней точке.
Шерхан, который поначалу лишь подтрунивал, теперь наблюдал за ним с нарастающей тревогой. Он видел, как Крот, вернувшись с ночного дежурства, не шёл спать, а часами сидел на холодном крыльце, будто ожидая сигнала, который никогда не придёт. Батя несколько раз пытался вызвать его на разговор, но упирался в глухую, непробиваемую стену. Кирилл отмалчивался или отделывался сухими, ничего не значащими фразами. Он уходил в себя всё глубже, и выход из этой глубины становился всё призрачнее.
Именно в таком состоянии застал его Шерхан в тот вечер, когда небо, наконец, прояснилось после долгих дождей, сменив их на колючий, пронизывающий холод. Они должны были сменить друг друга на наблюдательном посту на старой водонапорной башне — самом высоком и самом унылом месте их сектора. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Шерхан уже знал, что застанет Кирилла не за прибором наблюдения, а в его привычной, застывшей позе у перил. Так и вышло.
Дождь давно закончился, сменившись ледяной, пронизывающей до костей сыростью. Они стояли на крыше заброшенной водонапорной башни, превращённой в импровизированный НП. Внизу, в чёрном провале долины, мерцали редкие, одинокие огни — чья-то далёкая, мирная жизнь. Шерхан, прислонившись к ржавым перилам, докуривал вторую самокрутку подряд, наблюдая за неподвижной фигурой Крота. Тот стоял, уставившись в темноту, как будто пытался разглядеть в ней что-то конкретное за много километров.
— Ну что, монумент скорби, опять на посту? — начал Шерхан, но голос его, обычно едкий, звучал без привычной колкости. — Год почти. Хватит киснуть. Сказал бы слово — я б тебя в увольнительную выцарапал. Махнул бы в ее город, глянул одним глазком, как там твоя...
— Я не знаю, где она живет. Не спрашивал. И не хочу знать, — голос Кирилла звучал глухо, но уверенно. Он не оборачивался. — Так будет лучше.
— А то что? Больно? — Шерхан подошёл ближе, упёрся локтями рядом. — А по-моему, давно пора. Ты же не деревянный, в конце концов. Вижу же я — скуёшь. Днём — робот, ночью — как на иголках. Батя тоже видит. Все видят.
Кирилл молчал, но его молчание было густым, тяжёлым, как эта ночная мгла. В нём не было отказа от разговора. Была невозможность найти слова.
— Ладно, — Шерхан вздохнул, сплёвывая окурок вниз. — Давай по-другому. Ты же не дурак. Что с тобой происходит? Конкретно.
Долгая пауза. Потом, сквозь стиснутые зубы, прорвалось:
— Не знаю.
— Бред. Ты всегда всё знаешь. Дистанцию, скорость ветра, расположение противника. А тут — «не знаю»?
— Это не ветер измерить! — Кирилл резко обернулся. В тусклом свете рации его глаза горели странным, лихорадочным блеском. В них не было привычного льда. Была сбитая с толку, дикая ярость, направленная внутрь себя. — Это... как рана, которая не заживает. Ты её обработал, зашил, а она ноет. Постоянно. И ничего не помогает. Ни работа, ни усталость, ни даже... — он запнулся, — даже когда всё тихо. Особенно когда тихо.
Шерхан слушал, не перебивая.
— И что, по-твоему, это? — спросил он наконец тихо.
— Слабость, — тут же, автоматически, выпалил Кирилл. — Дефект. Помеха.
— Слабость, — передразнил его Шерхан беззлобно. — Ага. А если это не слабость, а наоборот, то самое дерьмо, из-за которого мы, нормальные мужики, женимся, детей заводим и терпим все эти бытовые кошмары? Если это оно и есть, просто у тебя в гипертрофированном, уродливом, армейском виде?
Кирилл смотрел на него, будто тот говорил на непонятном языке.
— Какое «оно»?
— Да как тебе объяснить, ледник... Любовь, что ли! — выдохнул Шерхан, разводя руками. — Чувство! Ты же не железный. Ты её вытащил, спас, она тебе доверилась, ты за неё... ну, извини, но по уши. Это и есть оно. Просто ты не знаешь, как с этим жить. Потому что тебя не учили. Тебя учили стрелять и выживать. А любить — нет.
Слово повисло в воздухе, грубое, неподъёмное, не вписывающееся в их реальность. Кирилл моргнул, будто его ослепили.
— Любовь... — он произнёс это слово с неловкостью, как ребёнок, пробующий на вкус незнакомую еду. — Это не... это не по уставу. Это непротокол.
— Вот именно! — почти закричал Шерхан от внезапного прозрения. — В том-то и дело! Ты пытаешься применить к этому свои солдатские алгоритмы, а они не работают! Потому что это — хаос. Неуправляемый фактор. Ты же их ненавидишь.