— Боже мой… — прошептала она, её пальцы в ужасе повисли в воздухе, боясь прикоснуться. — Это… это пуля?

— Осколок. Рикошет, — коротко пояснил он, глядя в стену. — Говорил же — лёгкое. Не в органы.

— Лёгкое?! — её глаза наполнились слезами гнева и боли за него. — Ты и с этим… ходил? Встречал меня? В машину садился?!

Она резко развернулась, порылась в шкафу и достала стерильный перевязочный пакет, бинты, антисептик. Её движения стали точными, профессиональными.

— Садись.

Он послушно сел на край кушетки. Она встала перед ним на колени, и её лицо оказалось на уровне его раны. Она обработала воспалённые края антисептиком, её прикосновения были такими нежными, что он вздрогнул.

— Больно? — она мгновенно замерла.

— Нет, — солгал он.

Она продолжила, накладывая свежую стерильную салфетку. Её пальцы, тёплые и уверенные, скользили по его коже, закрепляя бинт. Она работала молча, сосредоточенно, но слёзы катились по её щекам и падали ему на колени. Каждое её движение было наполнено такой концентрацией любви и заботы, какой он никогда не знал. Это был не медицинский уход. Это был ритуал. Она не просто перевязывала рану — она запечатывала своей заботой ту боль и риск, которые он принимал как должное.

Закончив, она не убрала руки. Прижалась лбом к его здоровому боку, ниже ребер, и обняла его, осторожно, чтобы не задеть бинт.

— Больше никогда, — прошептала она в его кожу. — Слышишь? Больше никогда так не рискуй. Ты теперь не просто солдат. Ты мой солдат. И я требую, чтобы ты был цел.

Он опустил голову, его губы коснулись её макушки. Его большая рука легла на её затылок.

— Обещаю, — прошептал он. И в этот раз это было не солдатское слово, а клятва мужчины, которая значила неизмеримо больше. Он обещал ей быть целым. Ради неё.

А потом она подняла лицо, и её взгляд встретился с его — тёмным, горящим, лишённым теперь всякой сдержанности. Он наклонился, и их губы слились в жарком поцелуе, в котором было всё: и страх только что пережитой опасности, и яростная благодарность за то, что он жив, и жажда доказать, что он здесь, её, настоящий. Она отвечала ему с той же силой, пальцы вцепились в его волосы, а другая рука всё так же лежала на его груди, чувствуя, как под её ладонью учащённо бьётся сердце.

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, её пальцы снова заскользили по его торсу, теперь уже медленно, почти исследующее — касаясь свежей перевязки, которую она только что наложила, обводя контуры мышц, будто запоминая каждую черту этого тела, которое он обещал беречь. Касание было одновременно нежным и властным — как напоминание: он принадлежит ей, и она не отпустит.

Он притянул её снова, но она мягко удержала его, приложив ладонь к его груди прямо над раной.

— Тихо, — её голос звучал хрипло от страсти, но в нём слышалась и твёрдая забота. — Сначала нужно, чтобы зажило. Договорились?

Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижал её ко груди, теперь уже осторожно, чувствуя под повязкой её заботу — и обещание, что всё только начинается.

Глава 23

Глава 23

К вечеру напряжение после дневной сцены немного спало. Ровно в шесть Кирилл снова был у поликлиники. Аня вышла, уставшая, но её лицо озарилось, как только она его увидела.

— Поехали домой? — спросил он, открывая перед ней дверь её же машины.

— Не сразу. Хочу… погулять. Если ты не против. В парк.

Он кивнул. Просто быть рядом с ней было уже чудом.

Парк был засыпан снегом, подсвеченным фонарями. Они шли медленно, её рука в его руке, в тёплой варежке. Он привык двигаться бесшумно, но теперь подстраивал шаг под её неторопливую походку.

— Холодно? — спросил он, заметив, как она ёжится.

— Немного. Но это приятно.

Они прошли мимо небольшого киоска с горячими напитками и выпечкой. Аня загорелась:

— Ой, глинтвейн пахнет! И пряники! Давай купим?

Он, немного ошарашенный такой простой просьбой, достал деньги и купил два бумажных стаканчика с дымящимся глинтвейном и медовый пряник в форме звезды. Аня взяла свой стаканчик, с наслаждением согревая ладони, и сделала маленький глоток.

— Ммм, вкусно! Попробуй! — она протянула ему свой стаканчик.

Он смущённо отстранился.

— Я не…

— Давай же! Это согревает! — она настаивала, и в её глазах светился озорной огонёк.

Он, покоряясь, осторожно пригубил. Тёплая, пряная жидкость обожгла губы. Он кивнул.

— Неплохо.

— Вот и славно! — засмеялась она, довольная, и отломила кусочек пряника. — Открой рот!

Он, уже смирившись с её настойчивой заботой, позволил накормить себя. Пряник был твёрдым и сладким.

Дальше по аллее они вышли к небольшому деревянному домику с вывеской «Тир». Стекла были запотевшими, из-под двери струился тёплый свет.

— О, тир! Давай зайдём? Ты же умеешь стрелять! — потянула она его за рукав.

— Это не стрельба, — с лёгким пренебрежением сказал он, но без прежней суровости.

— Ну пожааалуйста! Выиграй мне что-нибудь! — Она смотрела на него с такой мольбой, что ему стало стыдно за свою строгость.

— Ладно.

Он толкнул дверь. Над ней звякнул колокольчик. Внутри было натоплено, пахло пылью, маслом и порохом (скорее, воспоминанием о нём). За стойкой дремал пожилой мужчина. На стенах висели пневматические винтовки, в конце зала тускло светились мишени.

— Молодые люди, пострелять? — оживился хозяин.

Кирилл кивнул, заплатил за серию выстрелов. Взял в руки винтовку. Оценил вес, баланс, посмотрел в прицел. Качество было получше уличного, но всё равно игрушечное. Он сделал три пробных выстрела, привыкая. Две мишени упали.

— Неплохо, парень, — буркнул хозяин. — Но главный приз — тому, кто все десять собьёт.

Кирилл не ответил. Он перезарядил винтовку, приложился. И дальше началось почти нереальное: ровный, методичный выстрел — падение мишени. Ещё выстрел — ещё падение. Он стрелял не быстро, а с холодной, гипнотической точностью. Между выстрелами была абсолютная тишина, нарушаемая только щелчком спускового крючка и глухим ударом пульки. За десять секунд все десять мишеней лежали.

Хозяин вытаращил глаза. Аня захлопала в ладоши, забыв про стаканчик с глинтвейном.

— Да ты… снайпер, что ли? — пробормотал старик.

— Что-то вроде, — сухо ответил Кирилл, ставя винтовку на стойку.

— Выбирай приз, красавица, — вздохнул хозяин, указывая на полку с плюшевыми игрушками.

Аня выбрала большого, ужасно безвкусного, но очень пушистого белого медвежонка в синем шарфике.

— Вот! Мой полярный защитник! — радостно сказала она, прижимая игрушку к груди. — Он будет напоминать мне о тебе. Холодный снаружи, но мягкий внутри.

Кирилл смотрел на неё, и в его глазах таял последний лёд. Ради такого выражения счастья на её лице он был готов хоть каждый день стрелять в этих уток.

Он отвёз её домой, к её квартире в тихой панельной пятиэтажке. Заглушил мотор, но не выходил.

— Спасибо за сегодня, — тихо сказала она. — За всё.

— Не за что, — ответил он, глядя прямо перед собой.

— Кирилл… — она положила руку ему на рукав. — Останься. Переночуй. На диване. Я… я не хочу, чтобы ты уезжал. Ещё нет.

Он повернулся к ней, его лицо было серьёзным.

— Анна, это не совсем правильно. Твои соседи… репутация…

— Какая репутация?! — она почти рассердилась. — Я взрослая женщина. Я врач. Я хочу, чтобы человек, который мне дорог, был рядом. После всего, что сегодня было… Мне просто спокойнее, когда ты рядом.

Он молчал, борясь с собой. Принципы твердили одно. А сердце — другое. И сердце, подкреплённое её просящим взглядом, победило.

— Только на диване, — сказал он, как будто устанавливая условия.

— Конечно! — она просияла. — Идём, я накормлю тебя чём-нибудь человеческим, а не армейской кашей.

Её квартира была маленькой, но уютной, полной книг и мягкого света. Она быстро приготовила омлет с колбасой, нарезала салат. Они ужинали на её маленькой кухне. Он ел молча, но благодарно.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она, подпирая подбородок ладонью. — Что-нибудь… не военное. Что ты любишь?

Он задумался.

— Тишину. Настоящую. Без фонового шума техники. Люблю… запах хвои после дождя. И чёрный хлеб с маслом и солью.

Это были такие простые, такие человечные вещи, что у неё снова навернулись слёзы.

— А я люблю, когда ты говоришь, — призналась она. — Твой голос. Он… он как якорь.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько невысказанного, что она покраснела.

Потом он помог ей помыть посуду, двигаясь на её маленькой кухне с осторожностью слона в посудной лавке.

Когда настало время спать, она действительно достала с антресолей чистое бельё и приготовила диван в гостиной.

— Всё в порядке? — спросила она, стоя в дверях в своей пижаме.

— Идеально. Спокойной ночи, Аннушка.

— Спокойной ночи, Кирилл.

Он лёг, но не мог уснуть. Привыкший к жёсткой койке, он тонул в мягких подушках. За стеной слышался каждый её шаг, шум воды в ванной. Он лежал и слушал эти мирные, бытовые звуки её жизни, и они были для него слаще любой музыки.

Через какое-то время дверь в гостиную тихо приоткрылась. Он притворился спящим. Аня на цыпочках подошла, поправила сбившееся одеяло и, задержавшись на секунду, мягко поцеловала его в щёку.

— Спи, мой герой, — прошептала она и так же тихо удалилась.

Аня уже сделала шаг назад, к двери, когда услышала за спиной его голос. Не сонный, а низкий, чистый, будто он и не спал.

— Анют.

Она обернулась. Он сидел на диване, прикрывшись до пояса одеялом. Глаза в полумраке блестели ясным, бодрствующим сознанием.