Поцелуй стал глубже, но оставался медленным, почти ленивым. Утро, тишина, тёплая постель — всё располагало к неторопливому исследованию. Он пробовал её вкус, вёл кончиком языка по её нёбу, заставляя её вздрагивать. Её руки поднялись, запутались в его волосах, коротких и колючих.

Его рука, наконец, скользнула под футболку. Шероховатые ладони прошли по её ребрам, по плоскости живота, остановились под грудью. Он замер, давая ей привыкнуть к его прикосновению на голой коже. Она выдохнула в его рот тихий стон и выгнулась навстречу его ладони. Это движение, это доверие, с которым она отдавалась ему, заставило его сердце сжаться. Он оторвался от её губ, опустил голову.

Его взгляд, тяжёлый и тёмный, на миг встретился с её глазами, полными стыдливого ожидания и полной отдачи. Не отрывая этого взгляда, он наклонился ниже. Его губы обошли преграду из ткани. Он отстранил край футболки и прикоснулся ртом прямо к её коже — к нежной, горячей выпуклости груди.

Он не целовал. Он принял. Всей чувствительной поверхностью губ, шероховатой от щетины и нежности. Он почувствовал под ними её учащённое сердцебиение, тепло, исходящее из самой глубины. И твёрдый, отзывчивый сосок, который тут же откликнулся на это прямое, лишённое преград прикосновение. Он коснулся его кончиком языка — медленно, вопросительно, — и почувствовал, как она вся вздрогнула, а её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее.

Дыхание его стало горячим и прерывистым на её коже. Он смочил тёплый, напряжённый бугорок, обвёл его, ощущая каждой клеткой, как она отзывается на него — живая, реальная, его. Ткань футболки теперь была просто лишним барьером, отодвинутым в сторону. Между ними оставалась только эта первозданная, жадная близость.

Но тут с грохотом захлопнулась дверь в соседней комнате, и раздался голос Насти:

— Кофе будет через пять! Кто живой — вылезайте!

Они замерли. Их дыхание, горячее и прерывистое, было единственным звуком в комнате. Он медленно отстранился, опустил её футболку, скрывая её тело от своего взгляда и от мира. Его лоб прижался к её виску. Он дышал тяжело, в его глазах бушевала буря из желания и досады.

— Нам нужно остановиться, — прошептал он, голос хриплый от возбуждения.

— Знаю, — она ответила так же тихо, её пальцы всё ещё в его волосах. — Но я не хочу.

— Я тоже. Но… не здесь. Не сейчас.

Он откатился на спину, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в руках и тяжесть внизу живота. Воздух в комнате казался густым, насыщенным невысказанными словами и неутолённым желанием.

Она перевернулась к нему, положила голову ему на грудь. Под её щекой его сердце билось часто и громко.

— Значит, будет потом? — спросила она, и в её голосе была не неуверенность, а тихая, твёрдая надежда.

Он обнял её, прижал к себе крепко, поцеловал в макушку.

— Будет, — сказал он, и это прозвучало как клятва, высеченная в камне. — Я обещаю.

Глава 22

Глава 22

Он отвёз её к поликлинике на её же машине. Припарковался, чётко вписавшись в разметку. Она уже собиралась выйти, когда его рука мягко, но неотвратимо задержала её за подбородок.

«В час обед?» — спросил он, и в его голосе не было места для других вариантов. Она кивнула.

«Жди», — сказал он, и это звучало не как просьба, а как обещание. Она улыбнулась — неярко, но так, что у него внутри что-то дрогнуло. Он сидел и смотрел, пока её фигура не растворилась в дверях, и только тогда тронулся с места.

Вернувшись домой застал такую картину:

Батя невозмутимо хлебал куриный бульон, который сварила Настя, а Шерхан, зелёный от похмелья, уткнулся лицом в стол.

— О, наш ромео вернулся! — Шерхан поднял голову, прищурившись. — Ну что, проводил? Где кольцо-то? Когда свадьба-то? Я уже шафером записываюсь!

Кирилл, игнорируя его, сел рядом с Батёй.

— Как она? — тихо спросил Волков, отодвигая ему тарелку с бульоном.

— В порядке. Отвёз на работу, — Кирилл взял ложку. — Днём опять поеду.

— Опа! Уже и график посещений установил! — не унимался Шерхан. — Слушай, а ты ей в штатском-то как? «Любимый, я к тебе в обеденный перерыв, с салатиком»?

Кирилл медленно повернул к нему голову. Взгляд был спокойным, но Шерхан невольно притих.

— Она волновалась насчёт моей работы, — сказал Кирилл, обращаясь больше к Бате. — Спрашивала, как я буду… уходить.

Батя кивнул, понимающе.

— И что сказал?

— Что нужно время. Что подам рапорт.

В кухне воцарилась тишина. Даже Шерхан перестал гримасничать. Все понимали вес этих слов.

— Громов не отпустит с первого раза, — констатировал Батя.

— Знаю. Буду давить. Искать компромисс. Инструктором, может. Но… не в поле.

— Правильное решение, — Волков отпил чаю. — Для такого решения нужна веская причина. Она у тебя есть.

Кирилл лишь кивнул.

Ровно в час он был у поликлиники, держа в руках термос с домашним куриным супом от Насти и аккуратно упакованные бутерброды. В лифте на первом этаже к нему присоединились двое молодых людей в дорогих куртках. Один, с нарочито небрежной стрижкой и самодовольным выражением лица, что-то с жаром рассказывал приятелю:

— …Да она просто дурочка, Артём. Вредничает, понимаешь? Показать характер хочет. Я же ей всё предлагал: и квартиру, и машину… А она — в какую-то дыру волонтёром! Ну, ладно, наигралась. Теперь вернулась, работы тут копеечные. Я просто дал ей время одуматься. Сейчас опять подкачу — она сама на шею кинется. Надо просто цену набить, показать, что я без неё — огонь. Вот увидишь, скоро сама звонить будет.

Кирилл стоял, уставившись в двери лифта, но каждое слово врезалось в сознание, как пуля. Дурочка. Вредничает. Волонтёром.

Лифт остановился на третьем этаже. Молодые люди вышли. Кирилл, с ледяным спокойствием, последовал за ними. Они шли по коридору, явно направляясь к кабинетам терапевтов. У двери с табличкой «Соколова А.В.» они остановились.

— Ну, погнали, встряхнём нашу буку, — сказал тот самый парень, бывший, и без стука толкнул дверь.

Аня сидела за столом, заполняя карты. Увидев входящих, она сначала улыбнулась, ожидая Кирилла, но улыбка мгновенно сползла с её лица, сменившись шоком и раздражением.

— Максим? Ты что здесь делаешь? Я же просила тебя не приходить.

— Что, родная, гостей встречать не рада? — Максим развалился на стуле перед её столом, его друг остался у двери. — Я же по-доброму. Соскучился. Думал, уже опомнилась после своих… приключений.

В этот момент в дверном проёме возникла высокая, поджарая фигура в чёрном пуховике. Кирилл вошёл бесшумно, как тень. В его руках был пакет с едой.

Аня взглянула на него, и в её глазах читалось смятение и мольба.

— А это кто? — Максим оценивающе оглядел Кирилла с ног до головы. Парень из его мира — дорогой, гладкий. Кирилл же был другим — тихим, но с невидимой силой, исходящей от каждого мускула.

— Парень, — коротко сказала Аня.

— Парень? — Артём усмехнулся. — Интересно. Не из тех ли парней, которых ты в своей «командировке» нахваталась? Ага, понятно. Вот почему ты туда рванула? Понтов набраться? Или конкретно за таким «парнем»? Он что, там тебя с палаткой охранял?

Кирилл поставил пакет на стол рядом с Аней. Его движения были медленными и чёткими. Он повернулся к Максим. В кабинете стало тихо и очень холодно.

— Выйди, — сказал Кирилл. Голос был негромким, но таким плоским и лишённым эмоций, что у приятеля Максима у двери невольно отодвинулся.

— Что? Ты мне что, сказал? — Максим фальшиво рассмеялся, но в его глазах мелькнула неуверенность. — Ты знаешь, кто я? Ты вообще в курсе, что ты тут…

— Выйди. — Повторил Кирилл, и в этот раз в голосе появилась сталь. Он сделал полшага вперёд. Всё его существо излучало такую концентрацию готовой к взрыву силы, что Максим инстинктивно отпрянул на стуле.

И в этот момент Аня вскочила и обняла Кирилла сзади, прижавшись к его спине.

— Кирилл, не надо. Пожалуйста. Он не стоит этого. Пусть уходит.

Кирилл замер. Но она почувствовала, как он под её руками странно, почти неуловимо дёрнулся и слегка замер. Не от гнева. Будто от внезапной боли.

Максим, видя, что «парень» слушается девушку, набрался наглости.

— Ну да, слушай свою… девушку. Умница. Знает, что ко мне лучше не лезть. — Он поднялся. — Аня, я ещё позвоню. Подумай хорошенько. Выбирай между… этим и нормальной жизнью.

Они вышли, громко хлопнув дверью.

Как только дверь закрылась, Аня отпустила Кирилла и тут же обошла его, заглядывая в лицо.

— Что с тобой? Ты дёрнулся. Тебе больно?

— Ничего. Фигня. Просто неловко двинулся, — он отвернулся, пытаясь взять пакет. — Ешь, пока не остыло.

— Кирилл Семёнов, — сказала она твёрдо, как доктор. — Ты мне сейчас правду скажешь. Про ранение. Какое оно было на самом деле?

— Лёгкое. Царапина, — он упрямо смотрел в окно.

— Покажи.

— Не стоит.

— Покажи мне! — в её голосе прозвучала не истерика, а сила, перед которой он не смог устоять. Она взяла его за руку. — Все на обеде в столовой. Пойдём в комнату персонала.

Он, протестуя одним лишь молчанием, позволил ей отвести себя в соседнюю маленькую комнатку с кушеткой и шкафчиками. Она закрыла дверь на ключ.

— Снимай пуховик и свитер.

Он вздохнул, поняв, что отступать некуда. Медленно, скрипя зубами от неловкой боли, он снял верхнюю одежду. Потом — футболку.

Аня ахнула.

На его левом боку, от нижних рёбер и почти до бедра, тянулся свежий, страшноватый шрам. Кожа вокруг была красноватой, воспалённой, в нескольких местах виднелись следы недавно снятых швов и синяки. Рана явно не была «царапиной». Это было серьёзное, глубокое повреждение, которое заживало, но ещё не зажило.