Отец поднял глаза от книги. Он молча смотрел на дочь несколько секунд. Потом кивнул. Один раз. Коротко и ясно.
— Щит всегда выбирает, куда ему встать, — произнёс он тихо и снова уткнулся в страницы.
А через час раздался звонок от Андрея.
— Аня, я заеду? Обсудим планы на выходные. Хочу показать тебе проект той самой квартиры.
— Андрей, — голос её звучал странно ровно. — Я не смогу. И… мне нужно с тобой поговорить.
В трубке повисло недолгое, холодное молчание.
— Говори.
— Я подаю заявку в волонтёрскую миссию. В «Карандар». На три месяца.
Последовала пауза, а затем — негромкий, сдержанный, но абсолютно ледяной выдох.
— Ты с ума сошла. Это авантюризм чистой воды. Бросать карьеру здесь, ради какой-то… самодеятельности в трущобах. Кто тебя надоумил? Камышева?
— Это моё решение.
— Тогда это и твоя ответственность, Анна. Я не могу это принять.
И не буду ждать.
Щелчок в трубке прозвучал громче любого хлопка. Анна медленно опустила телефон. В груди было не больно, а пусто и очень тихо. Как будто в тесной комнате наконец-то открыли окно, впустив поток холодного, колючего, но чистого горного воздуха. Она положила телефон на стол и пошла помогать маме резать яблоки для пирога. Руки не дрожали.
Анна резала яблоки. Тонкие, ровные дольки ложились в миску, издавая влажный, чуть терпкий запах. Руки работали автоматически — годы в процедурном кабинете отточили в них точность до миллиметра.
Она ждала, что внутри начнёт скручиваться боль, пустота, сожаление. Но вместо этого было лишь странное, леденящее спокойствие, как после принятия сложного, но единственно верного решения об операции. Щелчок в трубке был не раной, а… освобождением от гипса. Гипса удобных ожиданий.
— Анюта, с кем это ты так холодно разговаривала? — спросила мать, не отрываясь от шитья. Голос её был наполнен привычной, сладковатой тревогой.
— С Андреем. Мы расстались.
Нож в руке Анны замер на долю секунды, затем снова задвигался, ровно и методично.
— Что?! — Ирина Леонидовна уронила иголку. — Что случилось? Поссорились? Он такой хороший парень, перспективный…