— Уходи, — просит глухим безжизненным голосом.
Я растерян, как сопляк, но точно знаю, что никуда сейчас не уйду, иначе крохотный, достигнутый невероятными усилиями, прогресс рассыплется в труху, и мы вернемся в исходную точку.
Дожимать её сейчас тоже нельзя. Сломаю — она не простит ни мне, ни себе.
Выбираю просто быть рядом.
— Иди, Давид... — повторяет без надрыва, — Я не знаю, что еще тебе сказать.
— Не говори ничего.
Ксения дышит часто и поверхностно, и мне не понять, плачет ли она или просто пытается успокоиться. Меня тоже колотит — ее завернутая в агрессию боль обожгла, и вместе с тем, я чувствую, как открывается второе дыхание.
Я попал в точку — равнодушия нет. Ксюша полна не самыми светлыми чувствами ко мне, но безразличия среди них точно нет.
Наконец она опускает руки, которые повисают вдоль тела плетьми. Смотрит на меня пронзительно, словно на этот раз хочет ударить словами, но молчит.
Кот, тревожно мяукая, трется о ее ноги.
— Я не хочу уходить, — признаюсь честно, — И оправдать себя, не знаю, чем.
Её губы дрожат, и на миг мне кажется, что она вот — вот заплачет. Однако они неожиданно улыбаются. Улыбкой слабой, словно через силу, и немного усталой.
— Ты бульдозер....
Лучше бы ей было этого не говорить, потому что вспыхнувший в груди порыв бросает меня вперед и заставляет сжать ее в руках до хруста позвоночника.
Ксения испуганно вскрикивает, но на удивление не сопротивляется. Замирает в моих объятиях растрепанная, теплая, пахнущая всем самым острым и сладким для меня.
И именно в этот момент, когда она еще не готова, но согласилась хотя бы на время спрятать колючки, как обухом по затылку ударяет осознание — как у меня хватило ума проебать её?!
Как в мою голову пришла мысль, что она не более, чем зависимость, от которой вылечат время и расстояние? Зачем я держался за эту идею, как за маяк в темноте?
Пиздец какой-то.
Увязнув в полубессознательном состоянии, атакуемый флешбэками, балансирующий между прошлым и настоящим, я боюсь пошевелиться. Совсем как в детстве, когда по совершенной случайности на костяшку согнутого пальца садится глупая бабочка.
И ты не дышишь, и глазеешь на нее с замиранием сердца, боясь спугнуть или навредить.
Минута, которую Ксения дает нам обоим, истекает непозволительно быстро.
Упираясь в мою грудь основанием ладони, она мягко, но настойчиво пытается отстраниться. Позволяю это сделать лишь на пару сантиметров. Держу.
— Ничего не выйдет, Давид... Я сильно изменилась, ты не можешь этого не видеть.
— Ты спрятала себя настоящую.
— Нет... — издает тихий приглушенный смешок, задевая теплым дыханием мой подбородок, — Никакой настоящей меня уже давно нет. Я просто выросла и избавилась от розовых очков.
Мне еще никогда не было так сложно подбирать слова. Ее аргументы, каждое брошенное с обидой слово попадают в болевые точки. Ни отбить, ни прикрыться.
— Я тебя предал, — проговариваю, пожалуй, впервые применяя это стремное слово к тому, что произошло пять лет назад.
Оправдывать себя тем, что я ни разу не называл своего решения развестись с ней предательством даже в мыслях, смысла нет. Потому что, блядь, это не оправдание.
Время, на которое я возлагал надежды, доказало обратное. Я предатель.
Ксюша какое-то время не отвечает, хотя, уверен, думает так же. Молчит, вероятно, решая, стоит ли делиться со мной своими соображениями.
И я молчу, втайне мечтая, чтобы она в ультимативной форме, пускай со слезами и с новой порцией оплеух, заставила меня оправдываться.
Я, хрен знает, что сказал бы, но пусть она потребует искупления моей вины.
— Да... — говорит наконец, — Да, ты это сделал. Думаешь, предательство можно простить? Ты простил бы?..
Поднимает на меня большие темные блестящие глаза и ждет ответа.
— Я?... Вряд ли.
— Вот и ответ, Давид.
Контраргументировать нечем, но точку, которую Ксения пытается поставить в нашем разговоре, я превращаю в запятую.
— Согласен... Простить такое сложно...
— Невозможно....
— Невозможно, — соглашаюсь лишь для того, чтобы не оборвать нить взаимодействия, — Но сейчас мне, важно, чтобы ты верила мне...
— Я не верю, — мотает головой, отчего по моей обнимающей ее спину руке скользит коса, в которую она собрала волосы, — Ты все тот же...
— Нет.
— Ты... — глоток воздуха, — Ты снова мечешься между двух огней.
Не понимаю. Не въезжаю от слова совсем, и оттого не сразу соображаю, как побудить ее говорить дальше.
— Никогда не метался.
Ксюша смеется — негромко, ломано и хрипло.
— Давид... блин, — отворачивается, обводя прихожую быстрым пустым взглядом, и снова смотрит на меня, — Иногда мне кажется, что я в твоей жизни поломанная хромосома.
Внимаю, не перебивая, уже зная, как много смысла несет каждое сказанное ею слово.
— У тебя все прекрасно, пока ты не встречаешь меня. Я только все порчу.
Опускает глаза и грустно улыбается.
— Ты всё перепутала, Ксюша, — тоже усмехаюсь.
— Нет. Твоя жизнь постоянна и стабильна, когда в ней нет меня, — прикусывает губу на мгновение, тихонько вздыхает, — Работа, карьера, одна и та же девушка.
Есть!.. Вот оно!
Я, долбоёб, с прошлого раза должен был понять, что именно грызет её изнутри.
Долбоёб!
— Нет никаких девушек, Ксень.
— Есть. Я всё знаю.
Напрягаюсь. Да так, что каменеют плечи и затылок.
— Что знаешь?
— Что ты всё ещё с Викторией.
Охуеваю настолько, что снова туплю, забыв, как складывать слова в предложения. Ксения на меня не смотрит, но тоже напряжена до предела.
— Откуда информация, позволь спросить?..
— Не важно.
— Она говорила с тобой? Что сказала?..
— Не говорила, — хмыкает Ксюша, — Этого ещё не хватало...
— Мать?..
Замешательство и пауза, повисшая в воздухе говорят сами за себя.
— Нет никакой Виктории, — тут же закрываю брешь, — Мы не в отношениях.
— Боже, Давид, — отталкивается от меня, — Я не хочу этого знать.
— Я знаю, что ты не веришь, но попробуй ответить себе на вопрос, почему за пять лет я так и не женился на ней.
— Да, потому что я поставила тебе пожизненную прививку от женитьбы, — восклицает со смехом, от которого у меня мороз по коже ползёт.
— Вообще мимо!..
— В самом деле?!
Отходит на шаг и, обняв себя руками, движется к двери, намекая, что мне пора и честь знать.
— В самом, — подтверждаю, словив ее ускользающий взгляд, — Потому ей никогда не стать тобой.
— Пф-ф-ф-ф...
Пусть фыркает. Пусть закрывается и подкатывает глаза. Но не думать о том, что я сказал, она не сможет.
— Мы не вместе. Вообще никак.
Достаю пальто из шкафа. Пихаю руки в рукава и сую ноги в ботинки.
— Меня это не касается.
— Пускай. Но в эту пятилетку ничего серьезного у меня ни с кем не было. Не работает эта штуковина без тебя...
Что делать с той «изменой» перед разводом, я еще не решил. Еще одна тонна дерьма, которую мне придется лопать чайной ложкой.
— Пока, — говорю, выходя за порог, — Не пропускай приём лекарств. И отвечай на мои звонки.
Провожают меня молчанием и глухим хлопком двери.
Спускаюсь по лестнице, чтобы разогнать кровь по телу. Сигареты в машине, а я по привычке хлопаю руками по карманам. В башке клубок не связанных с собой, но от того не менее важных мыслей.
А если не справимся? Если не получится выпросить даже шанса на вторую попытку?
Что, если Шалимов прав, назвав меня идиотом, который верит в чудеса?...
Куда я потащу этот чемодан разочарований?
Глава 44
Глава 44
Через два дня я выхожу на работу. Не совсем еще здоровая, потому что ждать, когда прекратится кашель можно бесконечно. А я не хочу заниматься эту бесконечность самоедством. По-другому, несмотря на твердые внутренние установки, увы, не получается.
В последнее время вообще все пошло по кривой. Принципы, которые я считала аксиомой, рушатся как карточный домик. Стабильность, выполняющая функцию фундамента моей жизни, идет трещинами.
И что самое смешное — мне уже не страшно. Я устала бояться. Меня выдернули из той самой пресловутой зоны комфорта, и я не умерла. Не свалилась на дно, с которого с таким трудом выбиралась и не превратилась в сопливую истеричку, от которой уходил Росс.
Я продолжаю существовать, мирясь и свыкаясь с новыми реалиями. Я могу думать о будущем.
— Спасибо, — роняю тихое водителю, выходя из такси.