Вот если бы сейчас мы встретились впервые — без прошлой боли, его предательства и развода?.. Что получилось бы из нас нынешних? Совершенно точно секс. А дальше.... дальше я не знаю.

Глубоко вздыхаю, освобождая грудную клетку от стянутости, обхожу стол и усаживаюсь в новое удобное кресло.

Какой смысл представлять и фантазировать? Меня нынешней не было бы без тех уроков, что преподал мне Давид. У нас нынешних ни одного шанса, потому что груз прошлого рано или поздно все равно потопит наши отношения.

До обеда в мой кабинет идет непрестанный поток сотрудников нашего офиса. Кто-то приходит для того, чтобы поздравить, кто-то ищет поводы, чтобы заглянуть и посмотреть на меня в новом статусе. Я сама пару раз наведываюсь в кабинет моих подчиненных с раздачей заданий, но оба раза Александру там не застаю.

Не знаю, прячется она от меня намеренно или нет, но прекрасно представляю, в каком она бешенстве.

Действительно, было бы лучше, чтобы она уволилась.

Перед обедом, на который я решаю не ходить, на телефон приходит сообщение от Савелия. Он словно чувствует, как меня распирает от желания поделиться с кем-нибудь новостями.

«На работе?» — спрашивает он.

«Да».

«Могу набрать?»

«Да»

Он тут же звонит, и я принимаю вызов.

— Привет. Слушай, я у тебя вроде внешний диск оставил.

— Диск? — не сразу понимаю, о чём речь.

— Жесткий, да. Помнишь?...

Теперь вспоминаю, что он и правда у меня. Давно лежит в выдвижном шкафу стола.

— Да-да, — подтверждаю я, — Заберешь?...

— Заскочу на днях.

— Хорошо... — отвечаю и, опасаясь, что он отключится, сразу спрашиваю, — Как дела?... Всё хорошо?

— На уровне, — отвечает словно неохотно.

Он злится на меня. Когда я об этом догадываюсь, запал поделиться с ним новостью о моем официальном повышении, иссякает. У Саввы свои соображения на этот счет. Не стоит обострять.

— Когда заедешь?

— На днях, — повторяет сдержанно и с усмешкой добавляет, — Я предупрежу заранее.

Ответа не находится. Он ждет несколько мгновений, а затем произносит:

— Ладно, Ксю, давай. Наберу на днях.

Отключается первым. Положив телефон на стол, я откидываюсь на спинку кресла и упираюсь взглядом в стену напротив. Давящее чувство безвыходности давит на затылок и растекается тяжестью по шее, плечам и груди.

Происходящее в моей жизни в последнее время напоминает мне военные действия. Я как на войне со множеством фронтов. Бои разной степени интенсивности вспыхивают то там, то тут. Я борюсь, лавируя, то отступая, то атакуя, но чувствую, что определяющая, самая главная битва, уже не за горами.

Александра приходит сама. Собранная, с нейтральным выражением лица направляется ко мне через кабинет с папкой в руках.

— Это на подпись. Там новый договор с «Фризо». Проверь.

— Хорошо.

Разворачивается, шагает к двери, но перед тем, как открыть её, не выдерживает.

— Я уйду сразу, как только найду, куда.

Я молчу. Пусть выговориться.

— А твой поступок останется на твоей совести.

Киваю.

— Хождение по головам рано или поздно закончится твоим крахом, — продолжает, тщательно проговаривая каждое слово.

Вероятно, она готовилась к выступлению, и поэтому я не смею её перебивать.

— Ты очень меркантильная, циничная и непорядочная, Ксю. И если думаешь, что этого никто в нашем отделе не понимает, то сильно ошибаешься.

— Это всё?...

— Всё.

— Даю тебе две недели, чтобы найти новое место. Мы с тобой не сработаемся, Саш.

Ее лицо мгновенно вспыхивает алым, губы вытягиваются в тонкую кривоватую линию и начинают трястись.

— Ты не посмеешь... — выдыхает с шипением.

— Не пытайся это проверить, — отвечаю ровно.

Хлопок двери. Темные пятна перед глазами и шум в ушах на время отключают от реальности. Моё лицо тоже горит. И в груди горит, и в горле, но я не жалею. Внутри зреет уверенность, что я всё сделала правильно.

Глава 46

Глава 46

Ксения

Инстинктивно оберегая горло, придерживаю рукой шарф у шеи и быстро шагаю по тротуару в сторону остановки общественного транспорта. За дни, что я болела, как-то резко наступила зима, вечера стали темнее, и еще недавно зеленый газон покрылся тонким полупрозрачным снежным покровом. Однако это совсем не расстраивает, а напротив — бодрит, даря ощущения предвкушения скорых праздников и детского ожидания чуда.

Я никогда особо не любила зиму, но нынче все иначе. Мне радостно от её белизны и холода.

Дойдя до остановки, я поднимаю воротник пуховика и прячу руки в карманы. Смотрю на дорогу, ожидая свой автобус, но вместо него вижу машину Росса. Плавно срулив с проезжей части в карман, он опускает стекло со стороны пассажирского сидения и, наклонившись, окликает меня:

— Ксения!

Вся гуляющая в моей крови легкая взбудораженность мигом устремляется к сердцу и взрывается там оглушающей вспышкой. Я удивлена и не удивлена одновременно, и мне стыдно за то, что я чувствую.

— Садись, — говорит он, когда наши взгляды встречаются.

Я не шевелюсь целую вечность. «За» и «против» в моей голове вступают в схватку. Мне не стоит привыкать к нему, но в то же время мозг мгновенно находит сотню причин, по которым мне следует сесть в его машину — мы никак не можем расставить все точки над «i».

Позади седана Давида появляется автобус, который ждут окружающие меня замерзшие люди. Остановившись, он начинает настойчиво сигналить.

Я отмираю и, спустив ремешок сумки с плеча, торопливо подхожу к машине и открываю дверь.

Внутри тихо, очень тепло и пахнет Россом. Музыки нет, и мы молчим целую минуту. Я пытаюсь усмирить сумасшедший стук моего сердца, Давид спокойно ведет машину.

— У тебя какое-то дело ко мне?... — спрашиваю, наконец обретя подобие равновесия, — Или просто мимо проезжал?

— Не просто, — отвечает честно.

Еще одна пауза. Одна из тех, из которых состоят наши новые диалоги. Я тщательно подбираю слова и контролирую свой эмоциональный фон. Можно сказать — учусь взаимодействовать с ним в новых реалиях.

Пока я придумываю следующий вопрос, Давид поворачивает ко мне голову и неожиданно улыбается. Редкой, немного странной для его строгого лица улыбкой. Губы и залом на щеке приковывает мой взгляд.

— Ты еще не до конца оправилась после болезни, Ксения. Дышать холодным воздухом тебе нежелательно.

Звучит логично, и я даже имею право принять эту его версию. А потом он начинает рассказывать про новых поставщиков, договоры с которые нам предстоит заключить еще до нового года. Я слушаю, изредка задавая уточняющие вопросы.

Так доезжаем до моего дома и молчим, пока его машина выполняет идеальную параллельную парковку. Я вонзаю ногти в ладони, когда вдруг догадываюсь, зачем он это делает. Метнувшись к нему взглядом, задаю немой вопрос.

— Не пустишь? — спрашивает Давид негромко, — Я не буду подниматься, расслабься.

— Да уж... — бормочу, не придумав ничего лучше.

— Но...

Слышу, щелчок ремня безопасности, шелест его одежды и скрип кожаной обивки кресла. В следующее мгновение теплая большая ладонь, нырнув под воротник пуховика, ложится на мой затылок.

Все его движения настолько естественны, что я машинально выпускаю шипы.

— Нет, Давид... Не надо.

— Я не перестану этого делать, — шепчет он, — Я не смогу.

— Это напрасно.

— Не хочу думать об этом.

Его губы, мягко скользнув по моим, ненадолго прижимаются к уголку рта. Замерев очень близко от моего лица, Давид кружит по нему глазами и ласкает кожу горячим дыханием.

— Я не хочу чтобы ты питал какие-то иллюзии. Ты будешь разочарован...

— Больше, чем сейчас, Ксюша? — усмехается невесело, боднув меня лбом, — Я не испытывал большего разочарования, чем испытываю сейчас.

— И в чём же ты разочарован? — спрашиваю, примерно представляя, что он ответит.

— В себе, — говорит Давид, прижимаясь ко мне щекой, — Я дико в себе разочарован. Я не самый умный, как оказалось.

Из моего горла вырывается тихий смешок. Удивил.

Он никогда раньше не называл себя самым умным, но очевидно считал на порядок выше остальных. Я чувствовала в нем превосходство, и ни разу во мне это не вызвало отторжения. В моих глазах мой тогда еще муж действительно был лучшим. Он, чего греха таить, и сейчас лучший. Время, проведенное вдали от меня, пошло ему на пользу.

— Умение справляться с разочарованиями — черта зрелой личности.

Давид немного отстраняется и смотрит на меня с улыбкой. Мне кажется, я тоже улыбаюсь и из последних сил борюсь с желанием дотронуться кончиками пальцев до залома на щеке.

— Я чувствую себя зрелым.

— Ты всегда был зрелым.

— Нет. Мое созревание затянулось, и оно... очень болезненно...

— Это не созревание, Давид, — шепчу еле слышно, — Это незакрытые гештальты. Признайся.

— Не соглашусь. Это не гештальты, — качает головой, не сводя с меня взгляда, — Это сорванные замки... скрежет ржавых петель и жуткий сквозняк, который не дает мне спать.

— Ты сам навесил те замки...

— Сам... А ты их сорвала.

— Нет, Давид, — смеюсь я, — Это не я... Я ничего не делала.

— Тебе не нужно для этого что-то делать.

Мы оба продолжаем улыбаться, хотя ни одному из нас не смешно. Я испытываю боль и обиду, а так же горечь от того, что он думает исправить то, чего уже давно нет.

— Нельзя верить в сказки, — вышёптываю перед тем, как Давид целует меня.

Давит на губы, вынуждая открыть рот, и едва я уступаю, толкается языком внутрь.

Я отвечаю. Поцелуи это не смертельно, поцелуи не панацея от разбитого сердца и не признание в любви.