— Просто выслушай, — перебивает твердым ровным голосом.

Его настрой пугает до ощущения холода под пупком. Я не могу позволить себе даже пытаться понять его. Это опасно!...

Избегай угроз душевному спокойствию! Будь осторожнее!...

Хотя, мать вашу, о какой осторожности может идти речь, когда я уже впустила его в свой дом?!

— Тебе пора, Давид.

— Просто выслушай, — повторяет, пригвоздив взглядом, выдерживает небольшую паузу и добавляет гораздо тише, — Не нервничай, Ксюш. Тебя это ни к чему не обязывает.

Потребность спрятаться, отгородиться, выставить щиты залезает зудом под кожу. Я спускаю ноги с кровати и прижимаю Няшку к груди.

— Я не представляю, что ты можешь мне сказать...

— Я жалею. Это то, чем я занимаюсь последние два месяца, — берет передышку длиною в два вдоха и продолжает, — Я ошибался, думая, что расстояние и время вылечат от тебя...

— Вылечат? — усмехаюсь я.

— А разве мы не болели пять лет назад? Оба.

Я болела. Потом была мучительная ломка. На счет него — не знаю.

— Я.... я почти ничего не помню, — отвечаю тихо, даже не надеясь, что он поверит.

— Ксения, — накрывает ладонью мою лежащую на кровати руку, — Я не знаю, что чувствуешь ты, поэтому говорю только за себя. Я готов начать все сначала прямо сейчас. Мне важно, чтобы ты это знала.

— Зачем мне это знать? — я все же поднимаюсь на ноги и, чувствуя незначительное головокружение и слабость в коленях, осторожно обхожу его и направляюсь к выхожу из комнаты, — Я хочу принять душ.

— Я подожду, — догоняет меня.

Держась за дверной косяк, я оборачиваюсь.

— Не стоит...

Но по взгляду понимаю, что не уйдет.

Ну и чёрт с ним!...

Закрываюсь в ванной. Няшка со мной.

Почти успокаиваюсь, пока смываю пот, вышедший из меня во время сна. Откровения Росса бьют дробью в стеклянный колпак надо мною. Я держу оборону, прячась за баррикадами и больным состоянием. Страшно представить, что будет со мной, когда мозг впитает все, что он сказал сегодня.

— Разберешься в лекарствах? — спрашивает он, когда в длинном бежевом халате я захожу на кухню, — Противовирусные принимаются курсом.

В горле першит, и в груди давит. Очевидно высокая температура была только первым звоночком, а уже завтра меня ждет целый букет простудных симптомов.

— Я знаю... спасибо, — отвечаю, глядя на целую гору разнокалиберных упаковок.

— Витамины тоже нужно пропить, — продолжает Давид, спрятав руки в карманы брюк, — С остальным разберешься.

— Да, спасибо, — беру лежащий на столе мой телефон и переворачиваю его экраном вверх.

— Твой друг звонил, — говорит Росс, и я в ту же секунду вспоминаю, что обещала сама набрать Савелия, едва окажусь дома, — Я ответил.

— Зачем? — вспыхиваю спичкой.

— Он прикатил бы сам, если бы я этого не сделал.

— Что ты ему сказал?

— Сказал, что спишь.

— Боже.... — провожу ладонью по лицу, а затем по влажным волосам.

Теперь Савелий надумает бог весть, что. А я очень не хочу оправдываться.

— Вы не спите, — вдруг произносит Давид, глядя на меня в упор.

— Тебя это не касается!... — выпаливаю я.

— Между вами ничего нет. Будь иначе, он не отпустил бы тебя со мной.

— Это ничего не значит! — продолжаю отбиваться из чистого упрямства.

— И сейчас был бы с тобой здесь вместо меня.

— Ты ничего не знаешь про нас. Я бы на твоем месте не была так уверена.

Давид замолкает, а я, желая спрятать пылающее лицо, отворачиваюсь к шкафу, чтобы достать из него пакетик с кормом для Няшки.

— Молоко? — смотрю на его миску.

— Это я налил. Все коты любят молоко.

— Ему нельзя молоко, — качаю головой, — Он пьет только воду.

— Учту.

Меня как током ударяет. Столкнувшиеся на одной прямой наши взгляды высекают молнию. Едва не слепну от ее вспышки. Вижу только, как его размытый силуэт приближается. Успеваю выставить ладонь в защитном жесте, но этого оказывается не достаточно. Смяв моё слабое сопротивление, Давид обнимает меня одной рукой, вторую кладет на шею сбоку и, поддев подбородок большим пальцем, целует в губы.

Без грубого напора, но с прозрачным намеком на то, что он от своих слов не откажется.

Я зависаю. Торможу нещадно, не успевая опустить все затворы. Гад чувствует это и пользуется.

— Это серьёзно, Ксения. Для меня эти пять лет тоже не прошли даром.

Глава 40

Глава 40

Ксения

Это слишком для меня.

Слишком для одного вечера. Слишком неожиданно и невероятно. Слишком шокирующе для моего воспаленного болезнью мозга.

Слишком много «слишком».

Давление в черепной коробке грозит новым приступом мигрени. Я потерялась в собственных мыслях.

Давид, каким-то чудом понявший мое состояние, одевается у порога. Такой же уверенный в себе и невозмутимый, каким бывает обычно, но при этом не сводящий с меня пристального взгляда, говорящего, что он готов дать время все обдумать и... смириться.

— Ближайшую неделю на работе не жду. Возьми больничный.

— Надеюсь поправиться за три дня, — отвечаю, подперев спиной дверь в ванную.

— Не стоит геройствовать, — говорит он, надевая пальто и хлопая по карманам в поисках ключей от машины или сигарет, — Сходи к врачу, если температура поднимется снова.

Уверена, поднимется. Чувствую это по своему дыханию.

— Хорошо, — опускаю голову и смотрю на босые ступни. Взгляд Росса, метнувшись вниз, прилипает к ним. Мои пальцы инстинктивно поджимаются.

— Я буду звонить, — предупреждает негромко, берясь за дверную ручку, — Если не смогу дозвониться — приеду.

Провожаю молчанием. Оставшись наедине с собой, стою с минуту в прихожей, в воздухе которой все еще витает запах его парфюма, а затем иду на кухню. Нужно что-нибудь съесть, наверное.

Температура снова неумолимо ползёт вверх и стопарится на отметке тридцать восемь и восемь. Необходимость пихать в себя еду, а также размышлять над словами Давида отпадает естественным образом. Я выпиваю лекарство и падаю под плед на диван. Няшка, устроившись в ногах, проводит сеанс лечебной вибрации, а затем, заняв добрую половину пространства, вырубается.

Почувствовав облегчение, я тоже засыпаю. Сплю крепко, без сновидений, а просыпаюсь, как это обычно случается, от настойчивого мяуканья.

Лежу, глядя в никуда, какое-то время, не в силах пошевелить даже пальцем. Так бывает, когда мозг пробуждается первым. Потом, когда кот едва не залезает в лицо, заставляю себя подняться.

Проделывая привычные вещи, прислушиваюсь к своему состоянию. Температуры, кажется, нет, а вот саднящих ощущений в горле, сухого кашля, слабости и общего чувства недомогания — в избытке. В голове, несмотря на это, ясно, и не думать о том, что произошло вчера, не получается.

Отпивая из большой кружки чай с лимоном и медом, я смотрю в окно и пытаюсь понять, что чувствую.

Растерянность?.. Очень похоже.

Недоумение?... Видимо, да.

Меня ведь не готовили к сценарию, по которому развиваются сейчас наши с Давидом отношения. Я училась выстраивать личные границы, отстаивать личные интересы и защищать свое сердце. Давать вторые шансы меня, черт возьми, не учили!

И как это возможно без доверия?! Как вообще можно доверять человеку, который скинул меня с себя, как налипшую на лицо паутину?..

Я чувствую, что начинаю блуждать. Ещё чуть-чуть, и тупик. Это открытие поднимает волну паники внутри меня. В моей голове больше нет порядка! Он вернулся и превратил мою жизнь в хаос.

К обеду созревает решение набрать Таню и спросить её совета. Быть может, её взгляд со стороны поможет разобраться?

Устроившись с ногами на диване, я набираю ее и бодрым голосом приветствую, едва она принимает вызов.

— Танюш, я по делу.... Есть пара минут?

— Погоди, я припаркуюсь, — отвечает она, а меня тут же затапливает волной горячей признательности.

— Спасибо, — кашлянув, бормочу в трубку.

Парой минут мы не отделываемся. Я начинаю говорить, и чем дольше это делаю, тем сильнее вовлекаюсь. Невозмутимый тон, на который я настраивалась с самого начала, превращается в поток эмоций.

Вставляя короткие междометия, Таня внимательно слушает.

— Прости.... Я должна была записаться на прием, — бормочу, закончив свою тираду.

— Да, так было бы лучше.

— Прости, — повторяю с сожалением.

— Ксюша, мой совет тот же, что и в прошлый раз.

Я помню. Тогда он сказала мне, что я должна поговорить с ним откровенно. В тот раз ее совет показался мне настолько бредовой идеей, что я вспылила, за что потом было очень стыдно.

— Думаешь, следует поговорить с ним?

— Да, Ксюш, — повторяет она терпеливо, тоном, каким говорят с больными или совсем маленькими детьми, — Откуда ему знать, что ты чувствуешь? Ты должна открыть ему глаза.

— Но я не хочу...

— Тогда было бы логично прекратить с ним всякие контакты раз и навсегда.

Я тяжело вздыхаю. Убеждение, что я проявлю слабость, откровенничая с ним, сидит в мозгу занозой.

Оказывается, пробираться через собственноручно выстроенные баррикады самому не менее сложно, чем тем, кто оказался по ту сторону.

— Пойми, ты не предашь себя, если поговоришь с ним и четко объяснишь свою позицию.

— Я не знаю...

— Вам обоим это будет полезно.

— Я подумаю, — шепчу тихо.