Сириус остался сидеть, сжав руль так, что кожаный чехол затрещал. Ярость, холодная и густая, как смола, пульсировала в нем. Он понимал, что сейчас его, его внутреннего зверя, успокоит только одно. Только один запах.

Агата пришла через полчаса. Сириус, не говоря ни слова, с силой вжал педаль газа в пол, и машина рванула с места, унося их прочь от института. Она сидела молчаливая, задумчивая, а его гнев все не стихал, требуя выхода.

И лишь когда они уже подъезжали к дому, он почувствовал, как действие «Призрака» начало ослабевать. Сначала едва уловимо, затем все явственнее. Салон автомобиля медленно, но неотвратимо начал наполняться ее ароматом. Их ароматом. Она пахла им. Так ярко, так вызывающе, словно он только что взял ее прямо в этой машине. Она впитывала его запах в свою кожу, носила его на себе, как самое дорогое украшение, и это сводило с ума.

Это поразительное, животное единство невероятно заводило его. Он совершенно не сходил с нее. Она стала его навязчивой идеей, его болезнью и его единственным лекарством. И в этом заключалась самая опасная ловушка.

Он уже почти свернул на подъездную дорожку к своему дому, но его пальцы резко с силой сжали руль, и машина, взрыхлила снег на обочине, развернулась обратно на главную улицу.

— Куда? Мы же приехали? — ее голос прозвучал недоуменно, вырывая его из мрачных размышлений.

Сириус накинул на нее короткий, ничего не объясняющий взгляд.

— За вещами. С утра не успели. Поехали сейчас, купим.

Она покраснела, и он уловил смущенное движение ее рук, скрещивающихся на груди. Он почти слышал, как в ее голове заверещал протестующий внутренний диалог: «Я потом сама!», «Мне не нужно!». Но он проигнорировал это. Не собирался отпускать ее одну. Никогда. Это был факт.

И дело было не в заботе. Совсем. Это была точка контроля. Ему нужно было видеть, что она выбирает. Он не позволит ей нацепить на себя очередные дешевые, не греющие тряпки. Ей требовались нормальные, качественные вещи, которые будут выполнять свою основную функцию — защищать от холода его собственность. Да, именно так.

Ему должно быть все равно, если она заболеет. Но он категорически не хотел возиться с больной, хлюпающей носом человечкой. Ему уже хватило того раза. Один опыт ухода за ней, когда ее отравили, был более чем достаточным.

Подъехав к огромному, сияющему стеклом и сталью торговому центру, Агата замерла, а затем прошептала, глядя на внушительный фасад:

— Я не могу здесь взять себе вещи… Здесь сильно дорого.

Он кинул на нее взгляд, в котором читалось лишь холодное презрение к ее бедности.

— Вещи тебе буду покупать я.

— Нет! — в ее голосе впервые зазвенели нотки настоящего, а не испуганного протеста. — Я сама себе могу купить вещи!

— Вылезай из машины, — его тон не оставил пространства для дискуссий. Он не стал тратить силы на спор. Ее мнение было нерелевантно.

Она опустила голову, губы ее упрямо дрогнули, но она послушно открыла дверь и вышла.

Пока они шли ко входу, Агата вдруг заозиралась. Ее голова поворачивалась, глаза искали что-то в воздухе, ноздри чуть заметно вздрагивали. Она словно принюхивалась, как дикий зверек. Сириус с интересом наблюдал за ней, а затем и сам втянул носом воздух.

Пахло. Словно кто-то бросил на раскаленные угли щепотку корицы и сахара. Сладко. Приторно. Согревающе.

Запоздало в его памяти всплыл образ: она в кафе, с блаженно закрытыми глазами, с наслаждением поглощающая ту самую булочку с корицей. Идиотская, иррациональная человеческая слабость к простым углеводам.

Он мысленно усмехнулся этому проявлению ее природы, но его ноги сами понесли его в сторону источника запаха. Агата, словно на невидимом поводке, сразу же засеменила следом.

Рядом с парадным входом в торговый центр стоял ярко-красный, похожий на гигантскую капсулу, ларёк. Он светился изнутри теплым светом, а из-под его крыши валил соблазнительный пар. За стеклянным прилавком стояла улыбчивая женщина, раскладывая только что испеченные булочки.

Неподалеку стояла какая-то парочка. Их взгляды, смеющиеся и беззаботные, скользнули по Сириусу и тут же, наткнувшись на его ледяную маску и исходящую от него волну давления, стали пустыми и испуганными. Они поспешно ретировались, словно почуяв опасность.

Агата же выглядывала из-за его спины, словно робкий зайчик, ее глаза были прикованы к витрине с аппетитными румяными круассанами и булочками.

— Выбирай, — бросил он, и его собственный голос прозвучал чуть хриплее, чем он планировал.

Девушка снова покраснела, но на сей раз на ее лице появилось что-то помимо стыда — предвкушение.

— Мне, пожалуйста, вот эту булочку с корицей… и кофе.

Сириус кивнул женщине за прилавком, заказал черный кофе для себя, и оплатил. Он взял два стакана с дымящимся напитком и вручил один ей, а затем протянул ей ту самую, пахнущую раем диабетика, булочку, завернутую в салфетку.

И на секунду он замер, залюбовавшись выражением ее лица. Она взяла стакан обеими руками, придерживая булку большим и указательным пальцами. Словно грея о тонкий картон ладони, ее глаза полуприкрылись от наслаждения, когда она вдохнула аромат. И потом… потом она улыбнулась. Глядя на чертов кофе. Уголки ее губ дрогнули и поползли вверх, делая взгляд мягким, беззащитным и по-детски счастливым.

Ему она еще не улыбалась.

Мысль пронзила его внезапно и остро, как ледяная игла. Он с трудом отвел взгляд, уставившись на свой собственный стакан, и впервые за долгое время с истинным, неподдельным недоумением подумал: «И на хрена она мне, собственно, сдалась?»

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Но протянул руку и отломил кусок от её булочки. она подняла брови и округлив голубые глазища уставилась на него шокировано. Но чувствуя на языке приторно-сладкий вкус, что-то внутри него, глубоко и упрямо, шевельнулось. Что-то, что не имело ничего общего с контролем, функциональностью или нежеланием возиться с больной девчонкой. Что-то опасное и абсолютно, чертовски, нежелательное.

47

47

Он вел меня за руку, и это было самым пугающим за все время нашего знакомства. Не его привычная железная хватка за запястье, а именно что за руку. Его пальцы, сильные и теплые, переплелись с моими, и от этого простого жеста сердце колотилось где-то в горле.

Смотрите все. Сириус Бестужев, держит за руку человеческую девчонку.

Торговый центр был ярким, шумным кошмаром. Люди и оборотни ходили туда-сюда но завидев Бестужева расступались перед ним, как перед царем. Я ловила на себе шокированные, испуганные, осуждающие взгляды. Они все видят. Все знают. И теперь он выставляет это напоказ. Зачем?

Когда мы остановились у входа в отдел нижнего белья, я попыталась выдернуть руку. Он на мгновение сжал ее сильнее в молчаливом предупреждении, а затем отпустил.

Отступил к строгому черному диванчику и уселся, откинувшись на спинку. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, пригвоздил меня к месту. Я была как бабочка под стеклом.

Внутри пахло дорогим бельем и деньгами. Я, крадучись, хватала с полок самые простые, неприметные комплекты. Хлопок. Темные цвета. Никаких кружев. Я не собираюсь перед ним красоваться. Мне нужно просто иметь больше одного комплекта.

На кассе улыбчивая, слишком ухоженная девушка завернула мои скромные покупки, а затем, с хитрой улыбкой, положила в коробку пару черных ажурных чулок.

— Вам комплимент от бренда, — прошептала она, подмигивая. — Для полного образа. Может, подберем что-то более… соответствующее?

Образ? Какой еще образ? Я хочу просто нормальное белье! Но взгляд сам по себе уперся в эти тонкие, почти невесомые чулки. А ведь… красиво. Интересно…

Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец, и, проклиная себя за слабость, кивнула.

Мне принесли комплект. Черное кружево. Откровенное, роскошное, пугающее. Пока его заворачивали в шелк, я, чтобы хоть как-то сохранить лицо, достала свою карту. И тут мой взгляд упал на итоговую сумму.

У меня перехватило дыхание. Этого не может быть. На эти деньги я могла бы купить новый ноутбук. Или не работать полгода. Это грабеж.

Рука, будто сама по себе, потянулась к его черной матовой карте которую он дал мне когда мы только вошли в торговый центр. Логика железная: кто порвал, тот и платит.

Я приложила карту к терминалу. Зеленый свет. Щелчок. Только что добровольно отдала за несколько тряпок сумму, на которую жила бы месяцами. Хорошо, что деньги не мои.

Выйдя к нему, я молча протянула карту обратно, глядя в пол. Он взял массивный пакет, но карту отодвинул.

— Оставь. Пользуйся. Покупай что хочешь.

Голос был ровным, без эмоций. Не предложение, а констатация.

— Какой лимит? — вырвалось у меня, и в голосе зазвенела горькая усмешка. — Чтобы я знала, в каких рамках мне «хотеть».