Он начал двигаться. Неистово, яростно, почти безумно. Его бедра работали в унисон с его поцелуями — властными, требовательными. Он держал ее за бедра, помогая ей найти ритм, и она, забыв о стыде, о страхе, откинула голову, обнажая шею, и двигала бедрами, все быстрее и глубже.

Его мир сузился до этого кокона. Темного салона, ее запаха, ее стонов, ее тела, принимающего его с такой жадной готовностью. Он впивался губами в ее шею, помечая ее, чувствуя, как нарастает знакомое, сокрушительное давление внизу живота.

И в этот самый миг, когда он чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, предвещая ее оргазм, в самой глубине его души, там, где пряталась последняя, не растоптанная цинизмом надежда, тлела крошечная искра. Надежда, что истинную пару он не встретит никогда.

Эта мысль пронеслась в его сознании, пока она, с громким, надрывным криком, задрожала в его объятиях. Девушка изогнулась в оргазме, сжимая его плоть в сладких спазмах. Ее оргазм стал триггером для него.

С низким, победным рыком, идущим из самой глубины его существа, он излился в нее, делая последние, резкие толчки, впиваясь губами в её податливый рот, чтобы заглушить собственный стон.

Он сидел, прижимая ее к себе, их сердца отбивали один и тот же бешеный, затихающий ритм. Ее горячее, влажное тело обмякло на нем, ее дыхание было прерывистым и горячим у его шеи. И Сириус с ужасом и странным, щемящим облегчением осознавал, что волк внутри него был прав. Он не отдаст ее. Никогда. А до завтрашних проблем… Плевать. Если нужно — он готов перевернуть этот устаревший порядок. Переломать его под себя. Под нее.

49

49

Влажное полотенце тяжелым грузом лежит на моих плечах, впитывая влагу с длинных распущенных волос. Я выхожу из ванной, закутанная в мягкий халат, и замираю на пороге.

Бестужев лежит на кровати. Его взгляд устремлен в потолок, а в тишине комнаты стоит лишь ровный гул города за стеклом.

С момента нашего возвращения с безумного свидания он удивительно молчалив. Это молчание густое, как смола, и такое же непредсказуемое. Под ним может скрываться как штиль, так и подготовка к новой буре.

Я промакиваю пряди, садясь на край матраса, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Не от холода, а от напряжения. Как начать этот разговор? Как просить о милости у человека, который еще вчера мог разбить меня на части одним словом?

Всё дело в том, что в его молчании может скрываться что угодно. Да, сейчас он кажется спокойным, почти... человечным. Но я-то знаю, какая бездна таится за этой внешней невозмутимостью. Если раньше его глаза напоминали бурю, готовую все снести на своем пути, то сейчас в них стоит штиль. Та самая обманчиво-мирная гладь Тихого океана, которая в любой миг может породить смертоносную волну и смыть меня в небытие.

Я не верю в то, что произошло сегодня. В то, как он поставил меня перед фактом. «Мы встречаемся». Эти слова все еще горят в моем сознании, обжигая и даря странное, пьянящее головокружение.

Противоречия рвут сознание в клочья, ведь я помню его слова, сказанные с ледяным презрением: что отношения между оборотнем и человеком невозможны, что мы — лишь удобный инструмент для удовлетворения потребностей. Что люди хуже плесени. Именно поэтому его нынешнее поведение кажется мне таким нелогичным, таким странным.

Неужели это какая-то новая, изощренная игра? Поднять повыше, чтобы потом больнее швырнуть оземь?

Я не доверяю ему до конца. Не могу. Все его поступки, вся причиненная боль, все унизительные слова — я не могу стереть их из памяти. И все же... они словно слегка затираются, тускнеют, когда я нахожусь рядом с ним в такие вот тихие, спокойные мгновения. Я настолько глубоко ухожу в свои мысли, что не замечаю, как из моих ослабевших пальцев выскальзывает полотенце.

А потом спину обжигает прикосновение. Теплое, твердое. Его бедра смыкаются по бокам от моих, сковывая, а мощная грудь прижимается к моей спине. Он сидит сзади, и его сильные пальцы, что могут ломать и калечить, — с удивительной аккуратностью вплетаются в мои влажные волосы. Он принимается распутывать спутанные пряди, сжимая их полотенцем с сосредоточенным молчанием.

Ощущения настолько приятные, так расслабляющие, что я невольно расслабляю шею и откидываю голову назад, давая ему больше доступа, едва сдерживая мурлыкающий звук удовольствия, готовый вырваться из горла. Это та самая, трепетная нежность, в которую я все еще не могу поверить.

— Ты хочешь что-то сказать? — его голос звучит прямо у моего уха, вкрадчивый и низкий.

Одной рукой он продолжает свой гипнотизирующий массаж головы, а пальцы другой медленно, почти невесомо, спускают ткань халата с моего плеча, обнажая кожу для прикосновения прохладного воздуха.

Я сглатываю, собираясь с духом. Голос звучит тише, чем я хочу.

— Да... Я маме обещала, что приеду к ней на выходные.

В следующее мгновение мир переворачивается. Он движется с такой звериной скоростью, что я не успеваю моргнуть. Моя спина мягко вдавливается в матрас, а над собой я вижу его. Сириус нависает надо мной, его тело прижимает меня, а взгляд, еще секунду назад казавшийся спокойным, снова становится ледяным и пронзительным. Он изучает мое лицо, выискивая ложь.

Он наклоняется ниже, его губы оказываются в сантиметре от моих. Сердце бешено колотится, сбивая дыхание. От его внезапной перемены, от этого взгляда, в котором снова пляшут знакомые чертики.

— А ты не потому, что твоя подружка в город возвращается, хочешь к маме уехать?

Его слова бьют, как обухом по голове, и мгновенно сбрасывают остатки оцепенения, возвращая к суровой реальности.

Мира? Возвращается?

Я уставляюсь на него, широко раскрывая глаза.

— Не знала? — Он коротко, беззвучно хмыкает. — Судя по твоему взгляду и реакции, ты не в курсе.

Я качаю головой, чувствуя, как в груди защемляет.

— Нет... Она не говорила, что приедет.

Почему? Почему она мне ничего не сказала? Хотела сделать сюрприз? Или... или она мне больше не доверяет? Может, она боится, что я уже на стороне Бестужева? Что я стала его?

Горький комок подкатывает к горлу. Ответ может дать только сама Мира.

Сириус следит за сменой моих эмоций, его взгляд становится пристальным, аналитическим. Пальцы все так же властно держат мой подбородок, не давая отвести взгляд.

— Ты хочешь поехать к маме на все выходные? — тихо, почти шепотом, спрашивает он.

Я несмело киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Я боюсь, что он попросит что-то взамен. Как в тот раз с телефоном. Пусть в итоге он вернул его без условий, тот старый страх, отпечатавшийся в подкорке, все еще жив.

Но он ведет себя совершенно иначе. Его губы трогает та самая, знакомая, порочная усмешка, но в глазах нет жестокости. Он коротко, почти по-домашнему, чмокает меня в губы.

— Хорошо. Я отвезу тебя к ней завтра утром и заберу в воскресенье в обед. Ты можешь побыть с мамой. Но при одном условии: ты будешь постоянно на связи.

Я уставляюсь на него, не веря своим ушам. Это слишком просто. Слишком... нормально.

А он, не добавляя больше ничего, заваливается рядом, набок. Его рука, сильная и теплая, скользит под мою талию, и он притягивает меня к себе так, что моя голова падает на его плечо, а щека прижимается к его груди. Я слышу ровный, мощный стук его сердца.

Что с ним происходит?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: впервые за все время, проведенное с ним, в этой тишине, под мерный ритм его сердца, я чувствую нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Словно все страхи и тревоги на мгновение отступают, оставляя после себя лишь усталость и странную, зыбкую надежду.

Может быть, он правда изменился? Может быть, эти отношения — не игра?

И пока его пальцы медленно водят по моей спине через ткань халата, я позволяю себе на минутку закрыть глаза и просто почувствовать это хрупкое, почти нереальное затишье.

* * *

— Ох, Агата, я так рада, что ты приехала! Когда мы в последний раз сидели вот так на кухне, как мама и дочка?

Я сижу на кухне, забравшись с ногами на старое кресло, и смотрю, как мама увлеченно переворачивает блины на сковородке, подкидывая их, тут же берет в руки вилку с насаженным кусочком сливочного масла и обмазывает уже снятые с огня горячие блины. На всю кухню стоит запах. Сладкий, ванильный, жирный. Знакомый с самого детства. Я обожаю мамины блины, безумно их люблю.

А мама не очень любила их готовить, потому что, как она говорила, возиться долго, а съедаются быстро. К тому же, она — перфекционист до костей. Ей нужны были исключительно тоненькие и кружевные блины, чтоб как ажурные салфеточки, и желательно все в масле и со сметаной. Дедушка такие тоже любил.

Бестужев, как и обещал, привез меня утром с портфелем к маме. И прежде, чем я вышла, он опять спросил: «Ты ничего не забыла, Агата?» Я повернулась и, не успев ничего сказать, получила легкий поцелуй в губы. До чего же непривычно. Пожала ему, хороших выходных... и убежала к маме, надеясь, что она не ждала около окна.

Я все еще напряжена. Все еще жду, что он в один простой момент взорвется и скажет: «Ты действительно в это поверила? Зверушка, ты в своем уме?» Мне кажется, что это разобьет меня на части. Я ведь действительно поверила. И сейчас верю.