Я потушил последнюю свечу и вышел из кабинета. Резиденция погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц под моими сапогами. Лестница тонула во мраке, и я спускался почти на ощупь, держась за перила. Мысли путались, сливаясь в одно усталое месиво, но сквозь него упрямо пробивался один образ — огромные, полные слез и благодарности глаза цвета лесного ореха. Аделина. Почему ее судьба так внезапно врезалась в мою, и без того перегруженную обязанностями жизнь?

Я вышел на улицу. Ночной воздух, все еще теплый и влажный, был сладок и свеж после спертой атмосферы кабинета. Город был непривычно тих. Ни криков, ни звуков грабежа. Лишь где-то вдалеке мерно шагали патрули, да из портовых кабаков доносился приглушенный гул голосов.

Тибаль проделал адскую работу. Видны были следы недавней суеты — подметенные улицы, убранные в кучи обломки повозок и мусор. Порядок еще не был идеальным, но хаос отступил, затаился в темных переулках, выжидая. Это было уже огромным достижением. Одной проблемой меньше. Я мысленно поблагодарил своего верного друга. Он был моей скалой, моей опорой в этом аду.

Мне не хотелось возвращаться в пустые, наполненные призраками прошлого покои губернаторского дома. Я пошел наугад, вдоль потемневших домов, стараясь ни о чем не думать. Просто дышать. Просто идти. Но ее глаза преследовали меня, как наваждение.

В конце концов, усталость взяла свое. Ноги сами понесли меня обратно. Я поднялся в свои апартаменты, едва ощущая под собой ступени. Войдя в спальню, я не стал даже зажигать свет или раздеваться. Скинул сапоги, расстегнул воротник мундира и повалился на широкую, жесткую кровать.

Тело немело от усталости, но сознание еще цеплялось за оборванные нити дня: за цитаты из отчетов, за надменное лицо де Монтобана, за уверенные команды Тибаля… И за нее.

Перед самым сном, на той грани между явью и забвением, мне снова явились они. Огромные, доверчивые, прекрасные ореховые глаза. Они смотрели на меня не с мольбой, а с тихой надеждой. И в последний миг перед тем, как погрузиться в глубокий, беспробудный сон, я поймал себя на мысли, что хочу снова их увидеть. Не во сне. Наяву.

***

Голова гудела, словно в нее вбили десяток гвоздей. Я с трудом открыл глаза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, резал глаза. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна и тяжелые мысли, которые, казалось, висели в воздухе этой комнаты, пропитанной запахом чужой жизни и пыли.

Спускаясь по скрипящей лестнице, я чувствовал пустоту в желудке, настойчиво напоминающую о себе. Кухня встретила меня запустением. Пустые полки, пыльный стол, холодная печь. Ни крошки хлеба, ни куска сыра. Лишь кувшин с водой, который я и осушил залпом, стараясь заглушить голод и легкую тошноту от переутомления.

«Великолепно, – подумал я с горькой усмешкой. – Королевский комиссар, голодный как волк в собственном доме». Нужно было куда-то идти, найти хоть какую-то еду. Город только просыпался, и это был мой город. Моя ответственность. Мысль была одновременно тяжкой и гордой.

Я уже взялся за ручку двери, собираясь выйти в еще прохладные утренние улицы, как вдруг услышал сзади тихий, почти неслышный звук. Обернулся.

В полумраке коридора стояла она. Аделина. В простом платье, с корзинкой в руках, ее лицо было скромно опущено, но я видел румянец на щеках.

«Черт возьми», – пронеслось в голове, и сердце нелепо и громко стукнуло о ребра. Я заставил себя выдохнуть, собрав на лице подобие официальной сдержанности. Нельзя показывать, как я рад ее видеть. Ни в коем случае.

— Ваше превосходительство… – начала она, и ее голосок прозвучал робко. – Я подумала, что вы, наверное, не успели распорядиться о провизии… Я принесла молока и пирог. Это… это в знак благодарности.

Она протянула корзинку. Оттуда пахло свежей выпечкой и чем-то домашним, уютным, чего так не хватало в этих холодных стенах.

— Это очень любезно с вашей стороны, мадемуазель, – сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотел. – Я как раз собирался… выйти. Но, возможно, вы составите мне компанию? Позавтракаем вместе.

Она кивнула, и легкая улыбка тронула ее губы. Мы прошли на кухню. Пирог оказался изумительным – с ягодами, сладкий, но не приторный. Я ел, как ненасытный подросток, чувствуя, как голод отступает, сменяясь приятным теплом.

Пока я ел, она говорила, глядя на свои руки.

— Видите ли, ваше превосходительство… раньше готовкой и уборкой здесь занималась я. Для дядюшки. Но теперь… теперь мне некуда идти. Домик, что он снимал для меня, я не смогу оплачивать… – Она подняла на меня глаза, и в них читалась беззащитность, заставившая что-то сжаться внутри меня. – Я прошу вас… позвольте мне работать у вас. Прибираться, готовить. Чтобы хоть как-то существовать.

Я отложил кусок пирога.

— А где вы планируете жить? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Я… я поищу комнату. Какую-нибудь маленькую. Подешевле.

В голове мгновенно возникли картины: темные переулки, вонючие ночлежки, пьяные моряки и солдаты. Эта хрупкая, красивая девушка в таком аду… Сердце сжалось уже по-настоящему, холодной спазмой страха за нее.

Мысли пронеслись вихрем. Я – мужчина и знаю, на что способны другие мужчины в пьяном угаре или просто почувствовав безнаказанность. Оставить ее одну – значит подписать ей приговор.

Решение пришло мгновенно, импульсивно, раньше, чем я успел его обдумать.

— Это небезопасно, – сказал я твердо. – Жить одной. Предлагаю иное. Вы будете жить здесь. В любой свободной комнате, их тут, правда, всего три. Ваши обязанности – готовка, уборка, закупка провизии, починка моей одежды. За это я плачу вам жалование. И кров – бесплатно.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, явно не ожидая такого предложения. Подумала с минуту, потом медленно кивнула.

— Вы очень добры, месье де Сен-Клу. Я согласна.

Я достал кошелек и протянул ей небольшой мешочек с монетами.

— На первые закупки. Я сегодня буду объезжать плантаторов, вернусь, вероятно, к вечеру.

Она взяла деньги и прижала их к груди.

— Спасибо вам. И… будьте, пожалуйста, осторожны.

Ее забота тронула меня. Я кивнул, стараясь сохранить серьезность, и вышел, чувствуя ее взгляд на своей спине.

Дверь закрылась. Я сделал несколько шагов по улице, и только тогда позволил себе выдохнуть. Все это время я держался неестественно прямо, словно на параде, а нервы были натянуты как струны. Теперь же в пояснице резко закололо, и я сгорбился на мгновение, потирая затекшую спину.

«Да что со мной? – с досадой подумал я. – Я веду себя как последний юнец, а не как королевский комиссар».

Но анализировать свои чувства было некогда. Сейчас нужно было найти Тибаля. От его поддержки и здравого смысла сейчас зависело многое. Я выпрямился, отряхнул с мундира несуществующую пыль и решительным шагом направился к казармам, отгоняя от себя навязчивый образ ореховых глаз.

Глава 37. Тяжелый день и тихий вечер

Глава 37. Тяжелый день и тихий вечер

Я нашел Тибаля возле казарм, где он с видом довольного медведя руководил построением нового, уже более-менее дисциплинированного караула. Увидев меня, он хмыкнул:

— Ну что, братец, по лицу видно – бумаги заели. Поехали, воздухом подышим, а то тут от этих молодцов одним потом пахнет.

Мы оседлали лошадей и двинулись вглубь острова. Дорога вилась меж холмов, поросших диковинной зеленью, но мне было не до красот. В голове вертелись имена, цифры, карты участков.

Солнце жарило немилосердно, и тяжелый кивер давил на виски, словно обруч. Пыль, поднятая копытами наших лошадей, въедалась в поры, смешивалась с потом и навязчивым запахом цветущего олеандра, который на острове почему-то пахнет не жизнью, а тлением. В ушах еще стоял гулкий стук казенных печатей, а перед глазами плясали столбцы цифр — бездушные свидетели чьих-то афер и страданий. Каждая кость ныла от усталости, и даже упругая поступь моего коня казалась назойливой.

Первой была плантация «Ля Ривьер» того самого де Монтобана. Сам он встретил нас с подчеркнутой, холодной учтивостью, но в его глазах читалась злоба. Поля ухожены, рабы работают под бдительным взором надсмотрщиков с плетьми. Все слишком идеально, словно картинка.

Я видел, как один из рабочих, старый уже человек, споткнулся и упал на колени в борозду. Надсмотрщик, не раздумывая, свистнул плетью по воздуху, и этот звук — сухой, щелкающий, как удар бича по сырому мясу, — заставил вздрогнуть не только раба, но и меня. Де Монтобан заметил мой взгляд и равнодушно заметил: «Леность — смертный грех, ваше превосходительство. Мы здесь прививаем добродетель трудолюбия». От его улыбки стало холодно, будто от сквозняка из склепа.

Де Монтобан жаловался на высокие налоги и угрозу бунта, но чувствовалось, что он один из тех, кто наживается на хаосе. Мы ограничились формальным осмотром, я пообещал «изучить вопрос», и мы уехали. Тибаль, скача рядом, мрачно заметил: «Этому пауку только дай волю – всю колонию в паутину запутает».

Второй точкой стало поместье «Белая Цапля» – владелец, пожилой месье Рено, казался честным, но сломленным человеком. Его земли были в запустении, несколько полей сгорело во время недавних стычек. Он не жаловался, а с горькой покорностью показывал на руины своего сарая: «Вот, ваше превосходительство, стараюсь как могу. Но силы уже не те».