«Я стану мужчиной, Елена,» – произнес я тихо, но так, что каждое слово легло на сердце тяжелым камнем. Звучало как клятва, высеченная в граните. «Я докажу вам. Я вернусь. И тогда...» Я не стал договаривать, но мой взгляд, полный внезапно обретенной, жгучей веры, закончил мысль: «И тогда вы увидите. И тогда... может быть...» Где-то крикнули, что карета трогается. Я резко кивнул, словно отдавая честь не ей, а тому решению, что только что родилось во мне. Повернулся и ловко вскочил на подножку уже тронувшейся кареты, где сидели мои сестры, бледная Клеманс и Лисбет, машущие платочками. Я не оглянулся. Стоя на запятках, выпрямив спину, глядя вперед, на пыльную дорогу, уносящую меня из Парижа, в неизвестность. В моей позе была вся юношеская бравада, вся боль отвергнутого сердца и непреклонная решимость человека, нашедшего свою цель. Дорога звала. Служба ждала. Мужчина рождался в муках. Мой путь только начинался.

Глава 2: Тяжесть решения и легкость ухода

Глава 2: Тяжесть решения и легкость ухода

Пыльная дорога тянулась бесконечно. Я стоял на запятках кареты, вцепившись в холодный металл поручня, спиной к Парижу, к дому, к ней. Ветер хлестал по лицу, выдувая последние предательские слезы, смешивая их с дорожной грязью. Внутри была пустота, выжженная ее словами, но поверх нее – странное, твердое спокойствие. Я поклялся. И клятва, как броня, защищала покалеченное сердце.

Карета катилась неспешно, давая время на прощание. Я спрыгнул у постоялого двора на выезде из города, где их уже ждала более вместительная дорожная карета, верховые слуги... и он. Высоченный, с плечами кузнеца и спокойным взглядом бывалого человека, он стоял чуть в стороне, как скала среди суеты. Мартен – так звали лучшего из наших конюхов, человека, чью преданность и силу я знал с детства. Я подозвал его.

«Мартен, слушай внимательно, – голос мой звучал жестче, чем я ожидал. – Твоя единственная задача теперь – охранять их. Моих сестер, мадемуазель Клеманс и Лисбет. Ты едешь с ними, живешь с ними, дышишь для них. Ни шагу без твоего ведома. Пусть местные девицы хоть с ума сходят по твоей стати, твои глаза – только на них. Смотри на них, как на икону. Как на богов. Понял?»

Мартен медленно кивнул. Его взгляд, обычно добродушный, стал острым и сосредоточенным. «Понял, месье Шарль. Моя жизнь – за них. И глаза мои – только на них. Слово Мартена». Он взглянул на девочек и Клеманс, которая помогала Лисбет подняться в карету, и в его взгляде действительно вспыхнуло что-то преданное, почти благоговейное. Это было то, что нужно.