Мужик захохотал, довольный собой. «Вот тебе наука, щенок! Не лезь не в свое дело!» Его друзья подхватили хохот. Хозяин таверны поспешил утихомирить скандал, сунув мужику еще кружку.

Я стоял, прижимая платок к носу, чувствуя, как кровь пропитывает ткань. Боль была острой, но уже притуплялась. Гораздо сильнее горел стыд. Стыд за свою слабость, за неуклюжесть, за то, что не смог защитить даже официантку. «Вот тебе и рыцарь, Шарль. Первый боевой почин – кулаком в нос. Оптимистично...» – мысль была горькой, но какой-то странно отрезвляющей. Мир не салон. Здесь правила другие. Жестче. «Но я научусь. Обязательно научусь.»

Нос распух и болел, под глазами залегли синяки. Я спускался по лестнице таверны, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя на себе любопытные и насмешливые взгляды. У выхода меня ждала Луиза. Она выглядела бледной, но решительной.

«Месье...» – она протянула мне небольшую плетеную корзинку, прикрытую чистой тряпицей. «Вам... на дорогу. Хлеб, сыр, яблоки. Спасибо. За... за вчера.» Ее голос дрожал, но в глазах была искренняя благодарность.

Я растерялся. «Я... я же ничего не сделал. Меня...»

«Вы заступились,» – перебила она тихо. «Никто больше не заступился. Спасибо.»

Я взял корзинку. Она была теплой. «Спасибо вам, Луиза. Будьте осторожны.»

Ее маленький подарок, этот жест доброты посреди грубости, согрел душу сильнее утреннего солнца. «Не все здесь плохо, Шарль. Не все.»

День второй: серое небо и стальная воля

Второй день пути выдался хмурым. Небо затянуло свинцовыми тучами, и вскоре заморосил холодный, назойливый дождь. Плащ промок, сапоги отяжелели от грязи, Гром шел неохотно, фыркая. Пейзажи потеряли свою яркость, превратившись в размытые серо-зеленые пятна. Бабочки попрятались, девицы не махали с порогов, даже «те» женщины не показывались. Мир стал мокрым, неуютным и бесконечно длинным.

Мысли лезли в голову, как мокрые листья под ноги. Боль в носу напоминала о вчерашнем унижении. Стыд грыз изнутри. А еще – сомнение. «Что я делаю? Куда лезу? Я же ничего не умею! Ни драться, ни командовать, ни... жить без шелковых простыней и слуг.» Образ отца, захмелевшего и плачущего в кресле, матери с ее бессильным отчаянием, сестер – все это давило тяжестью вины. А образ Елены... он тускнел в этом сером дожде, казался далеким и недостижимым.

Но стоило сомнению поднять голову, как внутри вспыхивал тот самый огонь – огонь клятвы. «Я стану мужчиной, Елена. Я докажу. Докажу всем. И себе.» Я выпрямлял спину в седле, стискивал зубы и гнал Грома вперед, сквозь дождь и грязь. Эта стальная решимость была единственным сухим и теплым местом во всем мире. Она гнала меня, как плеть. «Вперед, Шарль. Только вперед.»

И вот он – Нант. Город встал передо мной не парижским великолепием, а серой громадой стен, острыми шпилями церквей, грязными улицами и гулом толпы, смешанным с криками чаек и скрипом корабельных снастей. Запах соли, рыбы, дегтя и человеческой немощи ударил в нос сильнее вчерашнего удара. Я спешился у городских ворот, ноги затекли и дрожали от усталости и напряжения.

Спросив у угрюмого часового, я направился туда, куда привела меня эта безумная дорога. Вербовочный пункт Королевской Армии. Он располагался в мрачном здании бывших казарм у порта. Над дверью висел потрепанный королевский штандарт. У входа толпились люди – оборванные, хмурые, с пустыми глазами; здоровяки с бицепсами кузнецов; юнцы, не старше меня, но уже с ожесточенными лицами; пара пьяниц, которых, кажется, только что вытолкнули из кабака. Доносился гул голосов, ругань, смешки, а изнутри – окрики сержантов.

Вот он. Порог. Переход из мира Шарля де Сен-Клу в мир... солдата. Безымянного. Того, кто должен стать мужчиной.

Я сделал шаг вперед, стараясь держать спину прямо, как тогда, на запятках кареты. Но внутри все сжалось в ледяной ком. Сердце колотилось, как барабан на смотру. А ноги... ноги вдруг стали ватными, предательски подкашиваясь. «Вперед, Шарль. Храбрецом. Ради нее. Ради клятвы.» – приказал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Но страх – холодный, липкий страх перед неизвестностью, перед этой мясорубкой, в которую я добровольно лезу, – сковывал сильнее мокрой одежды.

Я вдохнул полной грудью, втянув запах грязи, пота и чего-то металлического – запах армии. И переступил порог. Мир маркиза остался позади. Впереди был только гул казармы и мое дрожащее, но непоколебимое решение. Я стану мужчиной. Или умру.

Глава 5: Порог: крепкий орешек и крепкий напиток

Глава 5: Порог: крепкий орешек и крепкий напиток

Дверь захлопнулась за мной, отрезав шум улицы. Внутри пахло так, что у меня перехватило дыхание. Концентрат человеческого быта: прогорклый пот, влажная шерсть мокрых мундиров, дешевый табак, кислое пиво, пыль веков, втоптанная в грязные доски пола, и еще что-то металлическое, маслянистое – запах оружия и безразличия. Гул голосов, смешков, ругани и окриков бил по ушам после унылой тишины дороги. В полумраке большого зала с закопченными стенами толпились люди – живые контрасты моему прежнему миру. Оборванцы с пустыми глазами, здоровяки с бицепсами как у Мартена, юнцы с ожесточенными мордочками, пара пьяниц, которых двое капралов (это младшие командиры, я позже узнал) буквально волокли куда-то вглубь.

В дальнем углу, за массивным столом, грубо сколоченным из неструганых досок, сидел Сержант. Да, именно Сержант – с большой буквы. Он был не просто большим. Он был глыбой. Широкий, как дубовая дверь, в поношенном, но чистом синем мундире с потускневшими медными пуговицами. Руки, лежавшие на столе рядом с толстой книгой и чернильницей, были покрыты шрамами и жилистыми, как канаты. Лицо – обветренное, с щеткой жесткой седой щетины и пронзительными, как шило, глазами, которые мгновенно меня пронзили, когда я неуверенно шагнул к столу.

Я попытался выпрямиться, собрать всю свою маркизскую выправку, достоинство, которое теперь казалось картонным щитом против этой реальности. Открыл рот, чтобы представиться – Шарль де Сен-Клу, прибыл поступить на службу Его Величеству…

Но он меня опередил. Голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанной телеги, но он перекрыл весь гул зала.

«Чего тебе, мальчик?» – он даже не поднял головы от записей, которыми что-то помечал толстым пальцем. – «Тут не продают сахарных леденцов. Иди давай отсюда. Не место тут для таких, как ты.»

Возмущение вспыхнуло во мне, жарко и резко, как удар хлыста. Я забыл про страх, про ватные ноги. «Не место? Для меня?!»

«Я пришел служить!» – выпалил я громче, чем планировал. Голос дрогнул, но слова прозвучали четко.

Сержант медленно, очень медленно оторвал взгляд от бумаг. Поднял голову. Его глаза, серые и холодные, как речная галька, уставились на меня. Не со злобой. С... раздраженным недоумением? С легким презрением? Он откинулся на спинку своего скрипящего стула, сложил руки на груди. Мускулы под мундиром напряглись.

«Нет,» – отчеканил он. Коротко. Жестко. Как приговор. – «Следующий!» – крикнул он через мое плечо в толпу.

Что-то внутри оборвалось. Отказ? С порога? Я не ожидал этого. Не готов был. В глазах заструилось предательское тепло, мир поплыл. Нет! Не сейчас! Не перед ним!

«Пожалуйста,» – голос мой сорвался на жалобную ноту, которую я возненавидел в ту же секунду. – «Я должен стать мужчиной. Хочу быть сильным. Пожалуйста!» Я умолял. Как нищий. Унижение жгло щеки.

Сержант встал. Медленно. Весомо. Казалось, пол под ним прогнулся. Он действительно был огромен. Ростом на голову выше меня, плечи – как каменные утесы. Рядом с ним я почувствовал себя тростинкой, щуплым мальчишкой, каким и был. «За ним любая дама – как за каменной стеной...» – пронеслось в голове, и больно кольнула мысль о Елене. «А я... любимый сынок, не знавший тяжести настоящей работы...»

Он подошел вплотную. Не спеша. Его тень накрыла меня целиком. Запах от него был специфический: деготь, конская сбруя, крепкий табак и что-то простое, мужское – пот и грубая мыльная стружка. Он уперся ладонями в край стола по обе стороны от меня, склонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я видел каждую морщину, вросшую грязь в порах, седые щетинки на щеках. Его дыхание, с легким запахом лука и чего-то крепкого, коснулось моего лица.

«Нет,» – повторил он тише, но еще тверже. Без колебаний. Как закон природы.

«Но почему?!» – вырвалось у меня с обидой ребенка, которому не дали игрушку.

Он не отвел взгляда. Его серые глаза буравили меня.

«Армия, – проскрипел он, – не для маменькиных сынков».

Удар. Прямо в сердце. Точнее, в то самое больное место, ради которого я сюда пришел. Я нахмурился, сжал кулаки. Гнев, обида, отчаяние – все смешалось. Но я не опустил глаз.

«Я поэтому и хочу в армию!» – почти крикнул я, забыв о приличиях. – «Чтобы перестать им быть! Чтобы стать мужчиной! Который сможет защитить своих любимых! Свою семью!» Последние слова я выкрикнул так, что у меня перехватило горло. Глаза снова предательски затуманились. Я видел их всех: сестер, маму, папу, Клеманс, Лисбет... Елену.

Сержант замолчал. Долго. Очень долго смотрел на меня. Его пронзительный взгляд будто сдирал слой за слоем – бархат камзола, робость, неопытность – добираясь до чего-то внутри. До той искры, что горела под пеплом страха и унижения. До той самой клятвы. В его глазах мелькнуло что-то... неожиданное. Не доброта. Скорее... узнавание? Напоминание? Как будто он видел перед собой не меня, а кого-то другого. Далёкого.