Умиляет…

Поворачиваюсь, ложусь набок, подперев голову рукой. Катя с явной тревогой на лице тянет на себя одеяло.

— Почему ты боишься меня, сестрёнка?

— Я не боюсь.

Врёт…

Вздыхаю.

— Короче, я не хочу, чтобы сказанное мной дошло до отца. Он не должен знать, что ты не его дочь.

В мои планы, вообще-то, не входило сообщать это Кате сейчас. Я просто сорвался. Поторопился и с поцелуем, и с признанием.

Теперь она смотрит на меня ошарашенно.

— Конечно, я ему скажу! — восклицает девчонка. — И маме скажу.

— Твоей маме я сам скажу, — ухмыляюсь. — Посмотрим, сколько она готова заплатить, чтобы эта тайна осталась при мне.

Теперь Катино лицо вытягивается от шока. Мне смешно.

— Слушай, я тут коплю на лучшую жизнь. И твоя мама — последняя инстанция, где я могу срубить бабла. Потом я уеду. Если будешь мешать, я очень разозлюсь, Кать, — голос просаживается до шёпота.

Тянусь рукой к её лицу, поймав непослушную прядку, пропускаю этот мягкий шёлк между пальцами. Блаженно закрываю глаза.

Я болен, да… Катя — мой наркотик, мой антидепрессант и источник моей депрессии тоже. Мучительно больно любить её и ненавидеть одновременно.

И я безумно хочу её. Не только физически. Я хочу, чтобы наши жизни текли параллельно и близко друг к другу. Очень близко. И где-то не здесь.

В мои планы входит её забрать. Походу, силой.

Она вдруг резко откидывает одеяло и вскакивает.

— Пошёл вон отсюда! — рявкает, указывая на дверь.

Меня начинает крыть от её грубого тона и жеста. С трудом сглатываю порыв заорать в ответ.