Десять лет назад я рыдала, лежа на полу в прихожей после ухода Тимофея. Мы все решили полюбовно, мне достается ипотечная квартира и выплаты, ему машина, старая тойота, купленная им еще до брака. Он предлагал продать квартиру, погасить ипотеку и на остаток купить мне то, на что хватит денег, комнату в общаге или коммуналку или еще что, но я отказалась, решив, что справлюсь с выплатами, так как мне надо было залечить свою душевную рану где-то не среди людей. Слишком велика она была, размером с всю меня, и ничто не могло мне помочь. Я и сейчас вспоминала о том, что послужило причиной развода и выла, зарываясь лицом в мурчащего Тимуса, а он мял меня лапками, успокаивая. Что я буду делать, когда и он покинет меня? Ему уже пятнадцать лет, приличный возраст кошачьего дедушки, но думать о будущем вообще не хотелось. Лучше жить сегодняшним днем, не думая о завтра. Завтра будет завтра, вот тогда и подумаю.
Включив печку на обогрев салона, я поежилась, пряча руки в карманы пальто. Скоро пора будет перелезать в пуховик и теплую обувь, зима уже показала свое лицо, сорвав с деревьев последние листья, оголив их и превращая город в унылую серость. Не люблю зиму. Но каждый год приходится мириться с ее наступлением и ждать весны. Я иногда думала, что люди в это время окукливаются, как гусеницы, чтобы к весне вылупиться в бабочек. Кто-то в прекрасных, кто-то в не очень.
Телефон зазвонил резко и тревожно, специальным сигналом, поставленным на рабочую группу. В субботу вечером это могло означать только одно — в отделении жопа.
— Алло! — ответила я, увидев на экране номер коллеги.
— Отдыхаешь, Лизунь? — усмехнулся он в ответ, не поздоровавшись. — Чет Миша трубку не берет, уехал на рыбалку, наверное. А тут у нас весело. Медиастенит (воспаление средостения — прим. авт) с района привезли, скоро мыться буду. В одну каску тяжеловато. Приезжай, а?
— Вот хорошо, что я не успела встретить субботний вечер бокалом вина, — проворчала я в ответ, уже предвкушая адреналин и размышляя, каким путем побыстрее добраться до отделения. — Ладно, ща буду. Я тут недалеко.
Построив в голове маршрут, вырулила со стоянки вуза, ощущая, как теплый воздух согревает салон и всю меня. В крови уже бурлило предвкушение операции. Наверное, хирурги — это маньяки, иначе никак не назвать нашу зависимость от острых ощущений. Адреналинщики.
Охранник в больнице поднял шлагбаум, едва увидел, как я подъезжаю, и я проехала по дороге мимо основного корпуса к месту, где обычно парковалась. Оно оказалось не занято, да и немудрено — в субботу мало желающих поработать, кроме дежурных врачей, да редких энтузиастов вроде меня.
Пройдя до ординаторской, я повесила пальто в шкаф, скинула тонкое шерстяное платье, приобретенное специально для нынешнего выступления, стащила сапоги и влезла в пахнувшую порошком робу. Сестра-хозяйка, Галина Михайловна, как всегда, на высоте — не приходится нашим врачам таскать домой спецодежду, все стирается здесь, в купленной вскладчину стиральной машине.
До операционной я почти бежала, так как постовая сестра сказала, что Сергей Борисович уже полчаса, как ушел туда, и успела вовремя — он стоял, высоко задрав руки в стерильных перчатках, глядя, как анестезиолог крутится возле пациента.
— Что тут? — шепнула, подходя со стороны левого плеча, не касаясь стерильного халата.
— Молодой парень, двадцать пять лет, — вздохнул коллега. — Сам себе выдрал зуб недели две назад, ну и поехало. Обратился поздно, уже вся шея гнойная, привезли санавиацией. Сейчас с трахеостомы начнем, потом заинтубируют
— Ладно, пошла мыться.
Я вернулась в предоперационную, сменила свои одноразовую маску и шапочку на сшитую из марли большую накидку на голову и лицо с прорезью для глаз, завязала на шее, затем надела одноразовый фартук, чтобы не запачкать робу, включила воду и посмотрела на себя в зеркало. С отражения на меня глядели уставшие серые глаза с темными кругами под ними. Подтяжку сделать пора, наверное. Вот пойду в отпуск и начну себя омолаживать. А то скоро стану похожа на любимую собаку сыщика Коломбо из маминого сериала.
Помыв руки, я дошла до операционной сестры, что уже ждала меня с халатом, в который я занырнула и повернулась спиной к санитарке, чтоб завязала на спине, затем просунула руки в высокие стерильные перчатки, обработала их спиртом и шагнула к операционному столу, глядя на лежавшего на нем пациента. Типичный габитус алкоголика. Другие к нам с такими диагнозами очень редко попадают. Как в одном известном фильме — алкоголики — это наш профиль.
— Ну что, работаем? — Сергей Борисович подтянул операционную лампу за стерильную ручку, направляя пучок света на шею пациента и взглянул на меня.
— Поехали, — кивнула я, принимая из рук медсестры тупфер (зажим с марлевым тампоном — прим. авт) для обработки операционного поля.
Сегодня я не первая скрипка здесь, командует Сережа, но все равно, все движения выверены до миллиметра, вся команда собрана и сосредоточена. Здесь мы спасаем жизни. Это где-то там, в конференц-зале люди обсуждают возможности современной стоматологии для сохранения улыбки, а здесь не до улыбок. Работаем.
3
3
Из больницы я вышла далеко за полночь. Подняла голову, глядя на кружащиеся в свете фонаря снежинки, падающие на лицо и волосы белыми хлопьями, протерла усталые глаза, забыв про косметику, и матюгнулась, ощущая комкающуюся под пальцами тушь на ресницах. Поеду домой как панда. Благо, что максимум, кого я могу встретить в два часа ночи, это инспектора ГАИ, вернее, ГИБДД, да бомжа Валеру, что периодически рылся в наших мусорных контейнерах. Думаю, обоим будет глубоко фиолетово, как я выгляжу, поэтому смело почесалась всласть и потопала к машине, оставляя на девственно-белом покрывале одинокие следы.
Моя ласточка уже была заведена, и я с удовольствием уселась в теплый салон, пахнувший немного шоколадом благодаря забытой на пассажирском сиденье плитке бабаевского, включила погромче Арбенину и вырулила со стоянки. Охранник махнул мне рукой, открывая шлагбаум, и я медленно покатилась по заснеженной пустой улице, проматывая в памяти моменты операции. Пациента мы передали в реанимацию в крайне тяжелом состоянии. Уверенности в его будущем вообще не было, и я в который раз поразилась, как можно так запускать себя, хотя за годы работы пора бы уж привыкнуть ко всему, особенно к тому, что от больного зуба до сих пор умирают.
Сразу вспомнился недавний случай, как медсестра с района, мать шестерых детей, приехала к нам с флегмоной. Не получалось у нее пойти к врачу, то младший засопливил, то у старшего в школе проблема, то муж напился и фингал под глаз поставил, стыдно идти. Зуб болел и болел, гной нашел выход и стек в клетчаточное пространство шеи. К сожалению, этой самой клетчатки у пациентки имелось в избытке, и, как мы ни старались, предотвратить распространение в средостение не удалось. За несколько дней, казалось бы, здоровая молодая женщина ухудшилась и умерла в реанимации, осиротив всех своих детей. Теперь ни сопли, ни школа, ни муж ее уже не потревожат. А всего-то надо было вовремя пойти к стоматологу.
До сих пор помню ее взгляд, будто в самую душу впечатался.
Пока вспоминала, не заметила, как добралась до своего дома. Жила я в старом районе, здесь проблем с парковками обычно не имелось, но бросать машину в такой снегопад не хотелось, потому я подъехала к теплой платной стоянке, надеясь, что найдется местечко для запоздавшей дамы. Подъехала максимально близко, не глуша мотор и не выключая фар, вышла на улицу, поежившись от ноябрьского холода, подошла к воротам и постучала.
— Доброй ночи, — улыбнулась я вышедшему на стук сторожу с заспанным видом.
Он щурился от света фар, кутаясь в пуховик, смотрел недобрым взглядом, но я так ослепительно улыбалась, что невозможно было не ответить мне взаимностью. Может, конечно, моя улыбка напоминала оскал, об этом я судить не берусь, и испугала Митрича, моего старого знакомца, да только он со вздохом принялся отворять ворота.
— Другие в это время дома спят, — проворчал он, когда я проезжала мимо с открытым окном, — а ты все работаешь и работаешь.
— Другие не врачи, — возразила я ему, притормозив. — Куда ехать?
— Да тут все занято, бросай возле меня, с утра пораньше заберешь. Во сколько выезжать будешь?
Вспомнив, что мне в десять надо быть в вузе, я мысленно чертыхнулась. Чертова конференция!
— В восемь могу забрать, если не поздно.
— Да, поди, в воскресенье никому не понадобится в такую рань выезжать, — все еще недовольно проворчал он. — Ключи давай, если что, перепаркую сам. А ты кончай работать так много, а то про лошадь помнишь, которая в колхозе работала больше всех, а председателем не стала? Так вот, ты — не лошадь, Лизка.
Уже отойдя от стоянки, я, запахнув ворот пальто и придерживая его рукой от рвущего ветра, пробормотала:
— Чего это не лошадь? Самая настоящая кобыла рабочая.
Тимус дрых на диване, но, едва заворочался ключ в двери, спрыгнул и доковылял до прихожей, встречая меня уже вполне бодрым. Сдал он за последние полгода. Ветеринар сказал, что старость не лечится, прописал ему мягкий корм и покой. А какой тут покой, когда хозяйка бесконечно то отсутствует ночами, то приходит неведомо во сколько. Он недовольно ткнул меня лбом в голень и мявкнул требовательно, намекая, что хоть он и пожилой кот, но поесть любит регулярно, а не время от времени.