Запах дождя усиливается. Кожа ведьмы пахнет лесной влагой, моим гелем для душа и дымом осенних костров. Я задыхаюсь в ее волосах вместе с ней.

Во мне просыпается гребаный инквизитор.

Хрен ли я один страдаю сейчас? Ведьма тоже должна.

Пусть раскается.

– Ну, Вик, Вик…

Но в ее голосе слышны вовсе не угрызения совести. Лисицына в своем репертуаре. Как только с нее слезает поеденная молью овечья шкура, и вылезает настоящая сущность – туши свет, бросай гранату. Даже в том, как она тихо шепчет, сплошная провокация.

– Черт, Тая, ты издеваешься?

Издевается. Еще как. Она меня не слушает, упиваясь своими ощущениями.

Это пиздец. Я чуял, что она вулкан, но не ожидал, что меня затопит лавой. У меня мозги дымятся. Раз за разом требую от нее подчинения, не давая ей разрядки, но Лисицына так просит, что я не могу ей отказать.

– Давай, скажи, что будешь меня слушаться. Лисицына, я так могу долго, – и это вранье чистой воды. Кажется, от того, чтобы взять ее и резкими толчками освободиться из ведьминских пут, меня удерживают только пальцы, сжимающиеся на предплечьях. Сейчас это единственный якорь. Еще немного, и меня волной вышибет из форватера, и я пойду ко дну.

– Буду, – в этом нет ни хрена покорности, скорее, раздражение промедлением на пути к оргазму. Похер. Я объясню стерве, что я тут руковожу процессом. Даже если за штурвалом слепой капитан, а лоцман пьян в стельку.

Но Лисицына – бермудский треугольник. Я вязну в ее эмоциях, в ее желаниях. Не могу остановиться. Извожу ее и довожу себя. Это что-то за гранью. Но мне мало.

Мало.

Мало власти над телом.

Хочу всю поработить. Чтобы дышать без меня не могла. Чтобы не смотрела больше ни на кого. Чтобы Беснов из головы выветрился. Зачем мне это надо – непонятно, но надо.

– Ну Вик…

Контроль у меня в руках. Ага. Я обезьяна с гранатой.

– Тая, скажи, что ты будешь хорошей девочкой и придешь ко мне на концерт.

– М…

Будем считать, что это – «да».