Странно, но это по-прежнему не выводит из себя.

Меня раздражает, когда она начинает прятать взгляд и смотреть куда угодно, только не на меня.

Лисицына подозрительно притихшая.

Опять играет в правильную девочку?

Даже еле держится за меня на байке. Набираю скорость, и она вцепляется в меня, распластываясь по спине. В ее объятиях мои ребра почти трещат. Вот так.

На базе повисает мертвая тишина, когда мы заходим внутрь.

Походу, я впервые пришел не один.

Басюга, подобрав челюсть с пола, бесстрашно открывает пасть:

– То есть, никому нельзя, а тебе можно?

В отличие от Лехи, ему я нос сломать могу без сожалений. На качестве исполнения это не скажется.

– Замечания по делу есть? Если нет, то заткнись. У тебя вместо соль струна перетянута на фа.

– Куда нам на слух, мы же не с идеальным слухом… – нарывается он.

– Ты считаешь отсутствие слуха у музыканта поводом для гордости? – поднимаю я бровь, подходя к своему кофру. Расчехляю гитару и в очередной раз убеждаюсь, что кто-то криворукий пытался на ней играть. Оставить на базе не самую ценную было здравым решением. – И кому руки оторвать?

Кажется, по голосу моему понятно, что я реально готов помахаться, и обсуждение талантов увядает под ритмичное постукивание бочки. Ударник проверяет педаль с видом «мне в госпиталь не хочется». Видимо, его ручонки трогали мой Ibanez. Потом всталю ему палочки.

Краем глаза слежу за Лисицыной, которая, совершив круг почета по базе, жмется на старых креслах, отжатых во время ремонта в кукольном театре. И напрягаюсь, когда она выходит. Но ее сумка по-прежнему у меня в рюкзаке, так что никуда она не денется. Вернется, как миленькая.

Настраиваю заново гитару, матерясь на перетянутые струны, как еще не лопнули или колки не отлетели, и наигрываю новую мелодию.

– Вик, по поводу макета, – сбавив свою истеричную спесь, подходит Леха. – Бомба.

И чего это мы выключили принцессу-ебанессу?

Обычно, он все воспринимает, как само собой разумеющееся.

– Я в курсе, – киваю. – Ты распелся?