Меня кроет, тащит в адовый ад.

Должно же отпустить. Почему я только сильнее горю?

– Сонь, – хриплю я. Выходит немного угрожающе. Я не смогу остановиться, ей стоит начать сопротивляться.

Но Жанова, розовея, только опускает ресницы.

Ну чисто монашка. Паинька.

У которой между ног горячо, мокро и очень тесно.

И этот контраст будет во мне зверя.

Я не малолетка, который не может владеть собой. Если я опять наброшусь на Соню, все пойдет прахом. И эта необходимость так меня злит, что я срываюсь.

Я буквально нападаю на нацелованные губы, впиваюсь в них, отбирая у Соньки всю инициативу. Я почти пожираю ее, позволяя рукам вытворять то, что требует мое нутро, пронизанное оголенными нервами.

Раздвигаю скользкие складки и жестко прохожусь по промежности, отмечая в каком месте моя сладкая начинает содрогаться. А уловив, где нужная зона, обрушиваю на нее всю свою страсть. Беспощадно.

Я целую Соню, упиваясь ее стонами.

Они совсем нескромные, обращенные к моей животной половине.

Жданова неосознанно двигает бедрами. У меня дым из ушей сейчас повалит.

И, оторвавшись от ее губ, я вглядываясь в ее лицо, довожу ее до пика, жалея только о том, что не могу сейчас вылизать весь ее сок. Сонька содрогается у меня в руках, сжимая бедрами мои запястья, а я смотрю на ее оргазм, и слово себе даю, что сегодня вылижу ее всю, упьюсь, как алкаш, ее нектаром, а к утру она кончит подо мной.

Нам бы до дома дойти хотя бы…

– Круассаны… – тихо сипит уткнувшаяся мне в шею Соня.

– Что? – не въезжаю я, потому что мыслями я там, в ближайшем будущем.

– Мы раздавили круассаны…

Пиздец. Я еле живой. В одном шаге от инфаркта, а Жданова думает о круассанах.

Да у меня сейчас яйца лопнут!