Утыкается взглядом в свои коленки.

Я накрываю их ладонями.

Как бы это стремно ни звучало, я ее действительно понимаю.

Чтобы переступить через обиду, ей нужна справедливая ничья. В Сонькиной натуре прощение не особо используемое качество. Кредит доверия обширен, но если облажался – пошел вон.

И давая мне второй шанс, она себя почти ломает.

Я осторожно подбираю слова. Так тщательно я, наверное, этого не делал никогда, даже когда нужно было сообщить Ритке, что Цезаря больше нет.

– Если я скажу, что мне было так же хреново, как и тебе, ты ответишь, что я не понимаю, что ты чувствовала, потому что я – не ты. Если скажу, что все нужно просто забыть, ты упрекнешь, что я обесцениваю твою боль.

– Точно, – кивает Соня.

Кладу голову на прохладные колени, согревающиеся от моего дыхания.

– Мне было настолько плохо без тебя, что я никогда не позволю этому повториться.

Сопит.

– Без меня плохо?

Заноза. Хочет признаний. Хотя мое еженощное торчание под ее окнами говорит обо всем и так. Но я нанес серьезную рану ее самолюбию, так что придется поступиться своим.

– Ты нужна мне.

Я чувствую, как Соня слегка прикасается к моим волосам, и в этот миг болезненно сердце сжимается от откровения – она не просто мне нужна, я без нее пропаду. Не сопьюсь, не опущусь, но без Ждановой не останется ничего святого.

– Нам не нужны эти притирки, – переваривая это осознание, хриплю я, потому что горло сдавливает спазм. – Ты знаешь обо мне все, я в курсе, какую музыку ты любишь, как ты спишь, на что у тебя аллергия. Сонь, мы уже вместе. Мы можем говорить ни о чем или молчать. Это не имеет значения.

Пальцы, перебирающие волосы на моей макушку замирают:

– Поклянись, – требует Соня. – Поклянись, что больше не предашь, не обманешь, будешь честен.

– Клянусь. Больше никаких секретов, – давлю в себе желание по-детски скрестить пальцы.

– Поверю, когда покажешь мне свой альбом…