В эти часы агонии Эмму одолевала все бóльшая усталость. Поддерживаемая женщинами, которым сильнее всего доверяла, она вышагивала бесконечные мили по комнате, вперед и назад, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться от боли, превратившей ее существование в один сплошной кошмар. Пережив, как ей казалось, целую вечность мучений, она хотела только их конца, даже если бы это значило умереть. Наконец, не имея больше сил ходить, она позволила отвести себя на кровать.

— Я хочу видеть отца Мартина, — прошептала она Маргот, когда внутри снова стала нарастать волна боли, — пусть отпустит мои грехи.

Но Маргот, стиснув ладонь Эммы, как будто этим могла воскресить в ней силы, возразила:

— Вы еще не закончили свое дело, миледи. Ребенок скоро появится. Я не позволю вам сдаться.

Боль снова сжала Эмму в своих тисках, и она вцепилась в старческую руку и громко закричала. Когда приступ прошел, она выдавила усталую улыбку для своей пожилой няньки.

— Верно, Маргот, — сказала она, — но я боюсь просить высшие силы о помощи.

Родовые муки отступили на минуту, и Эмма закрыла глаза. Когда она их вновь открыла, рядом с ней стоял священник, осеняя ее лоб крестным знамением.

Схватив его ладонь, она сжала ее, когда схватки возобновились. Его рука, теплая и крепкая, помогла ей пережить еще один приступ.

— Я должна исповедоваться в тяжком грехе, — сказала она едва слышным голосом.

Священнику пришлось поднести ухо к ее рту, чтобы разобрать ее слова.

— Не волнуйтесь, миледи, — сказал он, перекрестив ей губы. — Я уже отпустил все ваши грехи. Нет надобности об этом говорить.

Она с благодарностью улыбнулась. Теперь ей лишь остается молить о прощении своего ребенка, которого она так и не смогла родить, так как, несмотря на все старания Маргот и ее собственную решимость, сил у нее почти не осталось. Она снова закрыла глаза, но сон ее в очередной раз оборвался приступом.

Теперь рядом с ней были Маргот и Уаймарк, и Эмма, вцепившись в их руки, кричала, пытаясь вытолкнуть из себя боль.

— Да, вы должны тужиться, — произнесла Маргот таким же хриплым голосом, как и у нее самой. — Давайте! Уже скоро!

Они стащили ее с кровати и усадили на стул для родов, и из какого-то тайника внутри нее, о существовании которого Эмма даже не подозревала, неожиданно пришли свежие силы. Сжимая руку Уаймарк, она тужилась, поощряемая Маргот. Ей казалось, что время, так долго не двигавшееся с места, теперь полетело, когда она последним невероятным усилием наконец вытолкнула на свет Божий свое дитя. Она услышала плач младенца, и голос Маргот, словно донесшийся откуда-то издалека, вернул Эмму из окутывающего ее тумана бессилия.