Добром на добро. Теплом на тепло.

Я стою перед холодильником и пялюсь на его содержимое. Йогурты, яйца, какая-то колбаса… Не годится.

Виноград! Да. И… сыр. Бри. Выглядит благородно. Не как взятка, а как… жест. Цивилизованный обмен: ты мне — суп, я тебе — фрукты и сыр. Всё честно.

Закладываю это богатство в контейнер, с удовлетворением отмечая, что виноград не помят, а сыр лежит идеальным белым кругом.

Иду к лифту с ощущением, что несу дипломатическую миссию международного уровня.

Стою у её двери. Поднимаю руку, чтобы постучать… и замираю. Голоса. Из-за двери доносится её смех — лёгкий, какой-то… счастливый. И мужской голос. Низкий, уверенный.

Что за чёрт? В воскресенье? В полдень?

Звоню. Дверь отпирает её мама. Та самая, с которой мы пили чай. Её пироги были весьма неплохи.

— Добрый день, Маргарита Борисовна…

— Мирон, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

Дверь приоткрыта. Я заглядываю в квартиру. И застываю как вкопанный.

Видимо, моё лицо в этот момент — как открытая книга.

— Что? — мама Лады тоже меняется в лице, переводя взгляд с меня назад.

Сама Лада сидит спиной ко мне за своим ноутбуком на кухне. А на экране… на экране этот… Аполлон. Или Геркулес. Тот самый азиатский качок из нашего фитнес-клуба, которого я в шутку прозвал «Чон Ду Хваном».

Парень на экране ноутбука во всей своей фитнес-неотразимости улыбается Ладе ослепительной белоснежной улыбкой. И она ему улыбается в ответ! И что-то живо обсуждает, жестикулируя. У них видеоконференция.

— Э-э-э, всё в порядке. Маргарита Борисовна, спасибо за супчик, передавайте Ладе привет.

Лада смеётся чему-то, что говорит он, и запрокидывает голову. Чёрт побери, её смех прекрасен, но меня дико бесит, что она смеётся не моим шуткам.

Ревность? Да ну нахрен!

Просто обычное раздражение от того, что одна из моих лучших сотрудниц (да, чёрт возьми, лучшая, я это признаю даже в бреду) тратит своё время на какого-то шарлатана от фитнеса, когда на носу у нас встреча с корейцами!

Ей бы отдыхать, силы копить, а она тут… сеансы онлайн-флирта устраивает!

Я делаю шаг назад. Словно от линии огня.

Мама Лады улыбается.

— Я всё передам, Мирон, должна вам сказать, что вы всё не так поняли.

— О чём вы?

Протягиваю контейнер с сыром и виноградом.

— Ещё раз спасибо.

— На здоровье, и вам спасибо, я передам Ладе.

В последний момент она оборачивается, её улыбка сменяется на растерянное выражение лица, когда она меня узнаёт.

Я киваю в знак приветствия, разворачиваюсь и иду к лифту.

Нажимаю на кнопку вызова.

В голове крутится одна и та же дурацкая мысленная карусель.

Кто я ей? По сути никто. Она просто моя соседка. И подчинённая.

Какое мне, в сущности, дело до того, с кем она общается в свои законные выходные? Никакого. Абсолютно никакого.

Пусть общается хоть с Чон Ду Хваном, хоть с Джорджем Клуни.

Мне, собственно, нужен её профессионализм, дисциплина и чёткое выполнение своих обязанностей.

Пусть выполняет хорошо свою работу, и на этом спасибо.

Глава 39

Глава 39

Понедельник. Утро. Воздух в моём кабинете трещит не от напряжения, а от сдержанной, почти электрической энергии.

Сегодня день «Х». Через час приезжают корейцы, чтобы подписать контракт, о котором мы все молча мечтали последние полгода.

Произносить вслух его масштаб — дурная примета, но каждый из собравшихся здесь юристов, Алина и Лада знают: это главная сделка в истории Эй-Эн Group.

Я собрал команду для финальной проверки. Не для разноса — для штурма последнего рубежа.

— Команда, — начинаю я, и голос звучит бодрее, чем я ожидал после болезни, — сегодня мы не уходим до победного. Нам нужны не просто идеальные документы. Нам нужны безупречные. Каждая запятая должна сидеть на своём месте. Доведём документы до идеала. Чтобы всё работало, как атомные часы — без сбоев и точно.

Алина, моя правая рука, уже с горящими глазами листает стопку бумаг.

Она сегодня вся — воплощение собранности: идеальный хвост, строгий пиджак, и только лёгкий румянец на щеках выдаёт её волнение.

Она ловит мой взгляд и одобрительно кивает, её пальцы уже порхают над клавиатурой, внося первые пометки.

А вот Лада… Лада стоит чуть поодаль, вжавшись в плечи, будто пытаясь замаскироваться под книжный шкаф.

Она сегодня напоминает мне напряжённого рыжего котёнка, который готов в любой момент или броситься в бой, или сбежать под диван.

В её глазах — та самая смесь упрямства и неуверенности, которая сводила меня с ума и… безумно привлекала все эти недели.

Юристы выдают пару мелких замечаний — ничего критичного, обычные формальности перед большой гонкой.

— Каренина, — обращаюсь я к ней, стараясь, чтобы голос звучал не как приказ, а как просьба к самому ответственному члену команды.

Она вздрагивает и поднимает на меня широко раскрытые глаза. В них мелькает паника, которую она тут же пытается скрыть за маской деловой серьёзности.

— Проследите, пожалуйста, лично, чтобы все правки были внесены абсолютно точно.

Она выпрямляется. Та самая упрямая складка на подбородке, которую я уже научился узнавать, говорит о том, что она приняла вызов.

— Не волнуйтесь, Мирон Максимович, — говорит она, и её голос звенит сталью, о которой я даже не подозревал, — всё будет сделано, как надо.

Я киваю, полностью доверяя. Она собирает папки, обменивается быстрым понимающим взглядом с Алиной, и они обе устремляются к рабочему месту Алины — финальный пункт контроля перед большой игрой.

Я смотрю им вслед и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую не тяжесть ответственности, а странную, светлую уверенность.

У нас всё получится. Потому что за нашим успехом стоит не просто команда. А самые лучшие люди.

* * *

В переговорной царит торжественная, почти свадебная атмосфера. Пахнет деньгами, дорогим парфюмом и победой.

Мы сидим — я, Кирилл, Регина, юрист, Алина и Лада — напротив корейской делегации.

На столе между нами лежит тот самый контракт, выстраданный, выверенный до последней запятой.

Господин Ким медленно, с чувством собственного достоинства, перелистывает страницу за страницей.

Его люди внимательно следят за каждым движением его руки. В тишине слышно, как скрипит кожаное кресло под Кириллом, который пытается выглядеть расслабленным и у него это отчаянно не получается.

Вот он — кульминационный момент. Господин Ким снимает колпачок с дорогой ручки.

Выводит на бумаге свой каллиграфический автограф. Его вице-президент и директор ставят свои печати. Церемониально папка скользит через стол ко мне.

Я чувствую, как уголки губ сами собой ползут вверх. Я почти физически ощущаю вкус этого триумфа. Беру свою ручку. Подвожу к строке…

И вдруг слышу тихий, сдавленный звук. Как будто человек подавился косточкой. Поднимаю глаза.

Господин Ким сидит багровый. Его вежливая маска треснула и развалилась на куски.

Он что-то хрипит своему переводчику на корейском, и тот бледнеет, как полотно.

— Господин Сухоруков, — голос переводчика дрожит. — Президент Ким… он крайне недоволен. Он говорит… что ему четыре дня морочили голову, заставляли ждать, проверяли какие-то «ошибки»… а в итоге подсунули ему на подпись… первоначальный вариант договора! Тот самый, с которым ваша сторона была не согласна! Но в нём другие цифры! Такое отношение — крайнее неуважение к корейской стороне.

Мир сужается до точки. Я медленно, очень медленно поворачиваю голову к Ладе.

Она сидит, превратившись в статую из белого мрамора. Только два ярких пятна румянца на щеках кричат о том, что она жива и всё понимает.

— Каренина? — мой голос звучит чужим, низким, опасным шепотом.

Она вздрагивает и обрушивает на корейцев водопад быстрой корейской речи. Она что-то отчаянно объясняет, жестикулирует…

Господин Ким резко поднимает руку. И все замирают.

— Стоп, — говорит он по-английски. Одно-единственное слово, обжигающее, как удар хлыста. Он встаёт. Его команда встаёт следом. — Довольно. Переговоры окончены. Контракт подписан. Мы выполним его условия. Но это… это конец нашему партнёрству. Не провожайте.

Они уходят. Молча, не глядя ни на кого. Дверь за ними закрывается с тихим, вежливым щелчком, который звучит громче, чем любой хлопок.

В переговорной повисает тишина. Такая густая и тяжёлая, что ей можно подавиться.

Я не могу пошевелиться. Не могу оторвать взгляд от Лады. Она не смотрит на меня.

Она смотрит в стол, и одна-единственная слеза катится по её щеке и падает на протокол, оставляя на нём жирное чернильное пятно.

Подписанный контракт лежит передо мной. Самый крупный в истории компании. И самый бесполезный. Потому что он только что похоронил все наши будущие сделки.

Это не ошибка. Это катастрофа.

* * *

Гробовая тишина, оставшаяся после корейцев, длится ровно три секунды. Её разрывает визгливый, торжествующий голос Регины.

— Что это за хрень была?! — Кирилл вскакивает, стуча ладонью по столу, его глаза горят негодованием и… странным ликованием.

— Кто-нибудь объяснит, что только что произошло? Кто отвечал за финальную подготовку документов? Кто?! — вступает Регина.

Я молчу. Я не могу оторвать взгляд от Лады. Она сидит, опустив голову, и я вижу, как дрожат её пальцы, сжимающие край стола.

Она похожа на ребёнка, которого вот-вот накажут, и она уже всё поняла.

И вдруг она поднимается. Медленно, будто против собственной воли.

Её лицо абсолютно бесстрастно, маска, за которой — пустота. Она берёт со стола чистый лист бумаги и мою перьевую ручку, которую только что подписывал проклятый контракт.