Не знаю, сколько он длится, но просыпаюсь от недовольного женского возгласа.

Я бы и дальше сладко спала, ехать ещё далеко, но вселенная, похоже, решила, что я ещё недостаточно страдала сегодня.

— Мужчина, это ваша собака? — раздаётся прямо над ухом строгий голос проводницы, — собак без поводка и намордника провозить запрещено! Немедленно наденьте!

Я открываю один глаз из чувства любопытства. Ну кто этот несчастный, умудрившийся протащить в электричку лохматого питомца без поводка? Может, это просто дворняга к кому-то прибилась?

И моё сердце замирает.

Напротив, уткнувшись носом в стекло и делая вид, что он человек-невидимка, сидит Он.

Мирон Максимович Сухоруков.

В… в домашних штанах с енотами! В растянутой футболке и в тех самых дурацких тапочках, в которых я видела его час назад!

Рядом, высунув язык от счастья, сидит тот самый пёс-монстр, Гоша, и радостно машет обрубком хвоста.

Может, у меня поехала крыша?

Я не верю своим глазам. Это галлюцинация. Это нервный срыв. Это…

Он поворачивается, и его взгляд сталкивается с моим. В его глазах — ни намёка на ярость или гнев.

Скорее вижу в них дикое облегчение.

— Ещё раз здравствуйте, — выдыхает он, словно мы просто случайно встретились в буфете. — А я вас еле догнал.

Я не могу вымолвить ни слова. Я просто пялюсь на его тапочки. Потом на енота, подмигивающего мне с его левой штанины.

— Нам надо поговорить, — он хочет придвинуться ко мне ближе, но строгий женский голос останавливает его.

— Мужчина! Я с вами разговариваю! Собака!

— Отстаньте, мадам. Это не моя собака! — бросает он ей через плечо, не отрывая от меня взгляда, — Лада, вы были абсолютно правы. Это была не просто ошибка. Это саботаж. Я должен был вам поверить тогда.

Гоша смотрит на него охреневшими глазами, будто понимает речь хозяина.

«Должен был». Слова, которые сейчас звучат как насмешка.

— Уже не о чём говорить, — выдавливаю я. Мой голос звучит хрипло и чуждо, — Катастрофа произошла. Я не знаю, как, но документы подменили. Я всё проверяла. Но вы ведь мне не поверите.

Я вижу, как он сжимает кулаки. Даже еноты на его штанах, кажется, хмурятся.

— Я… — начинает он.

Но тут происходит нечто апокалиптическое.

Переноска, стоящая рядом на сиденье, вдруг шевелится. Замок каким-то невероятным способом раскрывается.

И оттуда, как чёрная молния, вылетает Пломбир!

Гоша, мирный увалень, от неожиданности взвывает и пытается ретироваться под лавку.

Пломбир висит у него на загривке, как боец ММА. Шерсть летит во все стороны.

Визг, рычание, гвалт. Билетёрша, делавшая Сухорукову замечание по поводу ошейника, впадает в ступор.

Мирон пытается оттащить кота, получает удар лапой по руке, на которой остаются глубокие царапины.

Я пытаюсь образумить своего кота, прокусившего Гоше ухо:

— Пломбир, перестань! Нельзя! — и пытаюсь отцепить своего мстителя.

Поезд трясётся на стыках рельсов, а наша персональная война набирает обороты.

И внезапно, посреди этого хаоса, я ловлю взгляд Мирона, который пытается безуспешно разнять животных.

И мы оба одновременно понимаем всю сюрреалистичность происходящего.

Следующая беда не заставила себя долго ждать. Пломбир вырывается у меня из рук.

Шерстяной агрессор со стоящей дыбом шерстью снова бросается в атаку.

Гоша, понимая, что его не ждёт ничего хорошего, пускается наутек.

Пломбир через мгновение едет на нём верхом.

Визжаще-рычащий клубок вместе с нами, разнимающими, моментально смещается в тамбур, а затем на перрон.

В следующую секунду дверь с шипением захлопывается у нас с Мироном за спиной.

И тут наша электричка, наш единственный спасительный транспорт, способный доставить нашу безумную компанию до цивилизации, с ленивым урчанием трогается и начинает набирать скорость.

Мы застываем, как вкопанные. Я с кошкой на руках, он — с облизывающим покусанную лапу псом.

Мы смотрим вслед удаляющимся сигнальным огням, которые подмигивают нам на прощание и скрываются за поворотом.

Наступает оглушительная, звенящая тишина, которую нарушает только жалобное повизгивание Гоши.

— Э-э-э… — произносит Мирон, и это первый случай, когда он не может подобрать слов.

Я медленно поворачиваю голову. Мы стоим на перроне. Нет, это слишком громко сказано.

Мы стоим на бетонной плите, одиноко стоящей на сваях посреди бескрайнего поля.

Глава 42

Глава 42

Рядом — скамейка, покрашенная когда-то в жизнеутверждающий синий цвет, но теперь облезлая и грустная.

И табличка с криво висящей надписью: «платформа Дрыщенск».

Вечереет. Солнце клонится к горизонту, окрашивая всё в розовато-золотистые, идиллические тона, которые абсолютно не соответствуют внутреннему ужасу, творящемуся у меня в душе.

Вокруг ни души.

— Мой чемодан, — говорю я голосом, в котором нет ни капли жизни. — Он уехал. Там все мои вещи. Деньги. Документы. Телефон.

Мирон молча ощупывает карманы своих домашних штанов с енотами.

Вытаскивает смятый носовой платок и ключ от машины, которая осталась на вокзале в Москве.

На его лице происходит сложная химическая реакция из шока, отрицания и дикой ярости, которую он пытается сдержать.

— У меня тоже нет телефона и денег, — он произносит это с таким достоинством, будто констатирует факт отсутствия на Луне атмосферы, а не собственного кошелька, — Я… я выскочил за тобой. Так и не зашёл в квартиру. Сразу в машину, иначе не догнал бы тебя.

Мы молча смотрим друг на друга. Я — в лёгкой кофте и джинсах. Он — в домашнем одеянии, в тапочках на босу ногу.

Наш единственный багаж — кот, пёс, история с корейским контрактом и дурное настроение.

Меня тоже бесит ситуация, из-за которой я лишилась своих вещей и телефона, по всей видимости, навсегда.

Он обводит взглядом бескрайнее поле, уходящую вдаль колею, одинокое деревце на горизонте и платформу с той самой скамейкой.

Над скамейкой висит старое проржавленное расписание движения пригородных поездов.

— Ну что ж, — разводит он руками, и еноты на его штанах растягивают свои мордочки в ухмылке. — Похоже, что мы приехали. В прямом и переносном смысле. Следующая электричка только утром.

Он выглядит немного растерянным.

И вот он, миллиардер Мирон Сухоруков, повелитель корпораций и владелец недвижимости в трёх столицах, стоит посреди русской глубинки в тапочках.

Ветер треплет его неприбранные волосы. Он выглядит озадаченным.

— И как же это вас угораздило, Мирон Максимович? — спрашиваю я, и голос срывается на смех. — Оказаться в Дрыщенске, а не в Монако!

Он хмурится, пытаясь сохранить остатки серьёзности.

— Я должен заметить, не выбирал место для незапланированной высадки, Каренина. Если бы не ваш кот…

— Кот? — теперь я по-настоящему злюсь, — вы сейчас серьёзно? Я не просила вас бегать за мной в тапочках и дурацких штанах! Если бы ваша собака была на поводке, то ничего бы не случилось! И вообще, что вы ко мне пристали! Вам не давали права преследовать меня! Это называется сталкинг!

Он смотрит на меня и, думая о чём-то другом, повторяет за мной:

— Сталкинг?

— Да! Недавно закон приняли! Это навязчивое преследование, вторжение в личную жизнь и нарушение частных границ человека. Я могу написать на вас заявление в полицию!

И вдруг его плечи начинают предательски трястись. Сухоруков беззастенчиво ржёт!

— Вы посмотрите на нас! — выдавливает он сквозь смех. — Мы выглядим как безумцы! Будто попали в дешёвую комедию.

Мы стоим посреди забытого Богом полустанка. Пёс и кот, позабыв былую вражду, смотрят на нас с немым вопросом.

А солнце садится, и от этого становится как-то совсем прохладно.

— Расписание, — хрипло произношу я, подходя к покосившемуся щиту. — Что, правда, следующая электричка… только завтра с утра.

Мирон молча посмотрел на свои часы. Швейцарский хронометр, который стоил, вероятно, как хорошая иномарка, блеснул своим полированным корпусом.

— Не переживайте, сейчас найдём скупку, продадим часы. У нас будут деньги, — сказал он с такой уверенностью, будто мы просто заблудились в московском метро, — Мои часы дорого стоят. Мы купим весь этот Дрыщенск, если понадобится. Найдём гостиницу, переночуем и завтра уедем. В этот раз я сниму вам отдельный номер.

Я покосилась на его тапочки. Пока словосочетание «отдельный номер» звучало как насмешка.

— Надо только понять, в какую сторону идти к этому «Дрыщенску».

Он стал вглядываться в обе стороны грунтовой дороги, пролегающей у полустанка.

В итоге мы выбрали идти вправо и не прогадали. Примерно минут через сорок на горизонте показался населённый пункт.

Со стороны нас можно было принять за бременских музыкантов без телеги, осла и попугая.

Зайдя в Дрыщенск, мы побрели по темнеющей улице в сторону, где, как предполагалось, должен был быть «центр» посёлка.

Центром оказалась площадь с одиноким фонарным столбом, вокруг которого уже гуляли местные коты, и несколько покосившихся домиков.

К этому часу всё было закрыто наглухо. Даже ларёк «Пиво-Воды» был зашторен.

И тут мы увидели вывеску. Кривую, ржавую, но гордую: «Отель Гранд Будапешт».

Здание, в котором ютился «Гранд Будапешт», было одноэтажным, и, судя по вывеске «Почта России» на двери, «отель» занимал заднюю половину почтового отделения.

Найдя вход, Мирон шагнул вперёд с видом человека, привыкшего решать вопросы.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти и грызла семечки, уставившись в маленький телевизор, где шла очередная мыльная опера.