Странный, горький какой-то апельсиновый сок попался. Да и вонючий, что ли. Но… что уж есть…

Вдруг движение за нашими спинами и навалился кто-то на наши плечи. Щека к щеке… со мной. Нервно дернулась, отстранилась, подавшись к столу. Взор на нахала — тот самый, что зачал всю эту эпопею, навязав свое и своего "голодного" друга внимание в садике:

— Уговорил-таки? Или чего вернулась? — гогочет.

— А тебе какое дело? — грубо рявкнул на него Федор (перебивая меня, едва попыталась что-то промямлить в ответ). — Свалил давай!

— Ах, вон оно как! Вообще-то, я первый ее нашел, — смеется.

— Слюни подотри, — дерзкое. Сцепились их взгляды. — Свалил, говорю.

— Да понял я, понял, — иронией. Отстранился. Выровнялся во весь рост.

— А звать-то хоть как? — слышится сквозь смех уже другой мужской голос (через стол, напротив).

Устремляю взгляд.

И пусть они почти все — миловидные люди (особенно девушки, те еще нежные цветочки и красавицы), но почему-то только этот Федор и вызывал полноценное доверие.

— А тебе зачем? — ржет сдержано Рогожин. — Жениться собрался?

— Нет, ну причем тут? — поспешно. — Сам-то, небось, давно уже всё разузнал.

— Ну так, — гогочет Федя. — Это же я, а то ты.

— Ванесса, — наскребла я храбрости подать голос.

— О-о-о!!! — взревел кто-то.

Некоторые рассмеялись.

— А че смешного-то? — грубо, явно с досадой, отозвался Федор.

— Это типа как… ну как ее там? Ну эта… музыкантша! — умное замечание "навязчивого кавалера из садика".

— А, да! Пианистка есть такая! — слышится чье-то мужское.

Женский смех. Поспешно: