Что, если бы не было никакого Ландро, только одна Эммалайн. Что, если.
На протяжении всего пути эти мысли приходили, уходили, и отец Трэвис не реагировал на них. Но когда он увидел Ландро, бредущего по дороге навстречу ему, предположения стали реальными.
Не то чтобы эти мысли были желанными гостями. Конечно, он их постоянно прогонял, но они приходили в голову снова и снова. Он стиснул руки, держащие руль, опустил голову, закрыл глаза. Все было в порядке, потому что Ландро остался жив. Но мысли никуда не делись.
— Кто ты? — обратился отец Трэвис сам к себе тихим голосом, почти шепотом.
Он поднял глаза. Ландро все еще шел ему навстречу. Его фигура росла с каждым шагом.
— Я все еще могу его сбить, — произнес отец Трэвис, обращаясь к ветровому стеклу.
Наблюдая с ощущением безнадежности, как теперь уже совсем близкий Ландро тащится вдоль обочины, отец Трэвис почувствовал, как из его сердца вырвался какой-то дикий и очень странный стон. Как будто скулил шакал. Кажется, он слышал нечто подобное в зоопарке. Отец Трэвис не узнавал издаваемого им звука, пока тот не превратился в подобие смеха.
— Я мог бы поддать газу!
Он все еще смеялся, когда Ландро поравнялся с ним. Отец Трэвис остановил микроавтобус, и Ландро открыл пассажирскую дверь. Священник взглянул на широкое постаревшее лицо Ландро, лицо недотепы, так точно описанное Ромео, и грубо захохотал. Ударил рукой по рулю. Смех душил его.
Ландро закрыл дверь и пошел дальше.
Он добрался домой, когда уже темнело, и в его голове продолжали роиться вопросы. Питер действительно собирался меня убить? Или он просто хотел нагнать на меня страху? А отец Трэвис? Это была шутка? Тогда что ею не было? Джозетт окружила дом шатким заборчиком, проходя мимо которого, Ландро запнулся, едва не растянувшись на ступенях крыльца. Эммалайн, сидящая за кухонным столом, вполне могла подумать, что ее муж пьян, но когда тот вошел, поняла, что он попросту неуклюж.
Какими бы ни были ответы на мучившие его тяжкие вопросы, он теперь казался себе невесомым. Он становился легче и легче всю дорогу домой, пока вдруг не взлетел в дверном проеме, сбросив ботинки. Он подошел прямо к жене, сидящей на стуле, наклонился и обнял ее. Она взяла его руку в свою. Свет на кухне был резким. Она закрыла глаза и откинулась назад. Он уткнулся подбородком в ее волосы.
— Ты пахнешь свежим воздухом, — сказала Эммалайн.
Она положила руку на его локоть, и этот торопливый жест так много ему сказал. Он совсем не походил на тот, какой жена позволит себе наедине с мужем, зная, что к ним вот-вот может зайти ее кузен Зак. Совсем. Но все же, все же. Рука на его локте едва ли напоминала об их страстном медовом месяце, о давних временах, кажущихся незапамятными. Эммалайн просто держала его за локоть. Ландро прислонился к жене, положив локти на спинку стула. Прижаться к ней — не так уж много после того, как они подпирали стулом дверную ручку в номере дешевого мотеля, где был сломан замок. Раньше Эммалайн и Ландро думали, что они особенные. Счастливые. Они верили: никто другой никогда не был так счастлив, так сильно влюблен. Они говорили: «Мы состаримся вместе. Ты все еще будешь любить меня, когда я покроюсь морщинами?» «Я буду любить тебя еще больше. Ты станешь еще слаще. Как изюм. Или чернослив. Мы будем есть чернослив вместе». Вот как они объяснялись в любви. Но теперь, черт возьми, они ели одни зеленые сливы, разве не так? Горькие. «А как же я? Ты будешь меня любить?» «Не знаю, зависит от того, где ты сморщился». Вот так они привыкли теперь общаться.