— Пан Богданович! Вы человек ученый, кто это — доктор Фауст?

Пани Елена много выпила, глаза у нее светились даже в сумеречном свете.

— Доктор Фауст? — Богданович-Зарудный удивился не столько вопросу, сколько тому, что спрашивала женщина. — Немец. Философ. Чародей. Говорят, знал наизусть всего Аристотеля и Платона. «Так как природа есть начало движения и изменения, а предмет нашего исследования — природа, то нельзя оставлять невыясненным, что такое движение: ведь незнание движения необходимо влечет за собой незнание природы», — Богдан цитировал Аристотеля, все время повышая голос и поднимая над головой руку. — Помню! Не знаю зачем, но помню.

— С такой памятью, с такими познаниями можно пойти в ректоры любой академии, — расцвел Иван Выговский, словно это он сам знал наизусть Аристотеля.

— О Фаусте мне расскажите! — гневно крикнула пани Елена.

— О Фаусте рассказать, — повторил Самойла Богданович. — Говорят, что он знал многие тайны. Летал по небу, сотрясал дома, предсказывал судьбы. Многие его предсказания сбылись.

— Продать душу на вечные муки за полеты по небу… — Пани Елена покачала головой. — Нет! Не согласна! Уж если продавать душу дьяволу, так за власть над всеми. Чтоб все ползали у твоих ног, как черви.

— Такого в пределах Речи Посполитой даже дьявол не в силах устроить! — сказал Данила Выговский.

— То у москалей возможно, — поддержал его Иван. — У москалей царь — «самодержец», никто поперек ему не смеет сказать. В Московии все рабы. И крестьяне, и бояре.

— Такая власть по мне! — Пани Елена стукнула кубком по столу.

Хмельницкий залюбовался женой: огненная дева. И вдруг вспомнил Матрену. Величавую в каждом жесте, в каждом слове.

«Господи, прости! — Глубокая печаль нахлынула на Богдана. — Совсем забыл о тебе, Матрена. Где ты, птица-человек?»

— Как только вернутся послы, — сказал вслух, — надо направить в сенат ловкого человека, чтобы вытребовал пана Вишневецкого да пана Чаплинского — моих врагов. А не выдадут — Варшаву спалю!

«Жена пьяна, и муж пьян», — отметил Иван Выговский и стрельнул глазом на Григория Лесницкого, недоброжелателя своего. Лесницкий увидал, что за ним наблюдают, озлился, выпустил коготки.

— А по мне, — сказал он, — лучше уж «самодержец», чем польский король, который, прежде чем принять корону, должен подписать pacta conventa и отказаться чуть ли не от всех прав.

— Можно и без короля прожить! — почему-то очень развеселился Данила Нечай. — Вон Кромвель лупит короля и в ус не дует.

— Нет! Нет! — пани Елена даже вскочила на ноги. — Король должен быть! Должен! Должен!