Помышлял быть героем… В чем же дело? Будь им! Спасай! Да только вот жолнеры ненадежны, а города, которые надо спасать, желают отворить ворота твоему врагу, а тебя самого схватить и повесить на воротах вниз головой. Попробовал представить себе, как это — висеть вниз головой, и не смог представить.

Подошел к окну, приоткрыл штору.

По лужайке, в разорванной от плеча до пояса сорочке, бежала девушка, всклоченная, взмокшая, испуганная. Она оглядывалась через плечо на преследователя и не увидела, что навстречу ей бежит еще один жолнер.

— Это уже слишком! — князь нахмурился, но не позвонил и не отпустил шторы.

Девушка, бежавшая по лужайке, увидала наконец, что попала в западню, ноги у нее подкосились. Упала, покатилась по земле, забилась, закричала, и тут на нее кинулись преследователи.

Князь отошел от окна, сел на диван, забился в угол.

Нет! Он ничего не хотел знать. Ничего.

Дверь снова отворилась, и вошел все тот же пан Машкевич.

— Ваша милость! К вашей милости прибыло посольство из Полонного.

Вишневецкий вздрогнул:

— Что они хотят?

— Они просят помощи.

Князь Иеремия спрыгнул с дивана, подошел к окну и, слегка дотронувшись до занавески, глянул на зеленую лужайку.

— Немедленно! — сказал он шепотом. — Немедленно… выпроваживайте войска из Грицева. И чтоб без большого шума. Посольству подайте обед. Я выйду к обеду.

И, едва дверь затворилась за Машкевичем, он снова, в который раз, кинулся на диван и лежал как мертвый, глядя открытыми глазами в черный потолок и не шевелясь.

Он знал, что не пойдет в Полонное. Ни за деньги, ни за славу, ни за само бессмертие.

Ему виделся Пшунка. Та самая картина. Пшунка бежит, кровь хлещет из культи.

— В осаду мне нельзя, — сказал он себе.

4

Князь вышел к обеду, производя впечатление железного человека. Выкованное страданиями и заботой железное лицо, железные движения, железные слова.