— Любо-дорого поглядеть на тебя. Войско Запорожское! — зычно прокричал гетман, и голос его не потерялся, место для рады было выбрано гулкое.

— Гей, гетман! Гей! — закричали казаки, оглядывая и ощупывая себя в который раз: экие жупаны, экие шаровары, а свитки — так и струятся по телу. Ноги сапожек не чуят, кинжалы в серебре и каменьях. За пазухой или в поясе у каждого: и самоцветы, и звонкоголосое золото, и всякая всячина, да еще такая всячина, что и придумать нельзя, для какой она надобности. А выбросить тоже нехорошо, потому что диковина.

— Нам одно ныне решить нужно, — сказал гетман. — Что дальше делать — домой идти или в непрошеные гости.

— В гости! — счастливо и дружно грянуло войско, и гетман, оттаявший от первой теплой волны казачьего привета, опять заледенел, двинул бровью в сторону Выговского, а тот легонько сзади подтолкнул Павла Тетерю.

Был Тетеря в Войске Запорожском новым человеком. В прошлом еще году он занимал доходную должность регента в городе Владимире-Волынском. Регент — правитель канцелярии суда, человеку без грамоты и обхождения на этом месте делать нечего. К Хмельницкому Тетерю перетянул Иван Выговский. Тетеря был женат на его сестре. Власть имущие всегда окружают себя, как стеною, родственниками — чужих от кормушки гнать.

Павел Тетеря знал, что ему говорить. Радостно улыбаясь, вышел к краю холма и, воздев руки к небу, спросил раду:

— Кто нас привел к воле и богатству?

— Хмельницкий! — ответили казаки.

— Все у нас есть! И себе и детям — хватит. Не пора домой?

— Пора! — крикнули в разных концах подговореные люди.

— Геть! — отодвинул Тетерю крапивинский полковник Филон Джалалия. — Что нам нужно? Свобода! Бей, гони, казаки, гусятников, пока сила у нас, пока не разъединили нас всякие умники! Не оставим в живых теперь ни одного ляха на свете!

— Впереди у нас осенняя распутица, — генеральный писарь Иван Выговский говорил, выждав, пока все клики смолкнут. Говорил сухо, но веско. — Уйдя в глубь Польши, мы оторвемся от обозов, здесь нам родные стены помогают, а там и стены будут чужие. Добившись побед, мы имеем право требовать от поляков уступок. Мы потребуем от нового короля, которого скоро изберут, увеличения реестра, уважения к нашей вере, полного помилования всем казакам, кто воевал против Речи.

— Это мы их будем миловать! — крикнули казаки. — Нас двести тыщ! Пусть всех в реестр пишут!

Вышел и встал перед людьми Кривонос.

— Поляки ждут не дождутся, пока мы перегрыземся между собой. Чего толковать попусту? В Белзском воеводстве четыре сотни ездят по деревням и городкам, вешают наших братьев, которые ждут нас, а мы — лясы точим. В Русском воеводстве душителей нашей православной веры, проливающих русскую кровь, — полтыщи, в Перемышльском — полтыщи. А нас — двести тыщ. Так неужто мы дадим совершиться злу?