После невыносимой сцены на причале на них нападает глупая смешливость.
– Он перекует вас, – подхватывает Одли. – С утра встали герцогом, к обеду обратились конюхом.
– Он вас расплавит, – не отстает от него Фицуильям, – были герцогом – стали каплей свинца.
– Так и проживете жизнь треножником, – снова вступает Рич. – Или крюком.
Тебе придется рассмеяться, Томас Говард, думает он, или ты лопнешь, взорвешься изнутри. А когда ты воспламенишься, мы окатим тебя водой из реки.
Норфолка передергивает, герцог отворачивается, берет себя в руки.
– Скажите Генриху, что я отказываюсь от этой девки. Скажите, что она мне больше не племянница.
Он, Кромвель, произносит:
– У вас будет возможность продемонстрировать его величеству свою преданность. Если дойдет до суда, вы станете председателем.
– Все равно придется менять протокол, – встревает Рич. – Королева никогда еще не представала перед судом. Вы согласны, лорд-канцлер?
– Меня не спрашивайте. – Одли заслоняется ладонями. – Вы с Ризли и господином секретарем, как обычно, все решили между собой. Только, Кромвель, вы ведь не собираетесь сделать судьей Уилтшира?
– Ее отца? – улыбается он. – Не собираюсь.
– Какое обвинение мы предъявим лорду Рочфорду? – спрашивает Фицуильям. – Если предъявим.
– Судить будут троих? – бросает Норфолк. – Норриса, Рочфорда и музыкантишку?
– Нет, милорд, – отвечает он спокойно.
– Больше? Клянусь мессой!
– Сколько же любовников у нее было? – с живостью спрашивает Одли.
– Лорд-канцлер, вы видели короля? – В разговор снова вступает Рич. – А я видел. Бледен, как смерть, места себе не находит. Разве это не есть измена? Разве королевскому телу уже не нанесен урон?
Если бы собаки умели чуять измену, Рич был бы бладхаундом, лучшей на свете ищейкой трюфелей.
– Я еще не решил, – говорит он, – какое обвинение предъявить этим джентльменам: в измене или укрывательстве. Если они станут утверждать, что были лишь свидетелями преступлений, которые совершали другие, им придется честно и открыто назвать этих других. Если откажутся, мы вправе заподозрить их самих.