Здесь, в тишине комнат, увешанных шпалерами, изображающими сцены грехопадения, король говорит ему:

– Кранмер прислал письмо из Ламбета. Прочтите его вслух, Кромвель. Я уже прочел, теперь вы.

Он берет письмо в руки. Можно почувствовать, как архиепископ съеживается в тщетной надежде, что чернила потекут, а буквы выцветут. Анна-королева оказывала ему покровительство, обращалась за советом, поддерживала новую веру. Справедливости ради, и она многим обязана архиепископу, хотя Кранмер об этом не помнит.

«Я пребываю в замешательстве, – пишет Кранмер, – ибо всегда считал ее примером женского благочестия».

Генрих перебивает:

– Только подумайте, как мы обманывались!

«…что заставляет меня сомневаться в ее виновности, – читает он дальше. – Однако неужели ваше величество зашли бы так далеко, не будь она виновна?»

– Знал бы он! – восклицает Генрих. – Такое ему и в голову не придет. Надеюсь, что не придет. Подобного срама не видел свет.

«Ибо из всех живых созданий после вашего величества именно к ней я испытывал самую горячую привязанность».

Генрих снова перебивает:

– Там дальше он пишет, что, если она виновна, ее следует покарать без пощады, в назидание остальным. Чтобы все видели, я возвысил ее из грязи. А еще он пишет, что те, кто придерживается евангельской веры, должны испытывать к ней не сочувствие, а отвращение.

«Мне остается надеяться, что ваша приверженность истинной вере, примеры коей вы не раз являли в прошлом, диктовалась не одной лишь привязанностью к королеве, а подлинным рвением», – заключает Кранмер.

Он, Кромвель, откладывает письмо. Все можно оправдать. Пусть она невиновна, но ей придется взять на себя вину. Мы, собратья по вере, отвергаем ее.

– Сир, – произносит он, – если вы нуждаетесь в Кранмере, пошлите за ним. Утешите друг друга, постараетесь найти объяснение. Я велю вашим слугам впустить архиепископа. Вам не помешает прогулка на свежем воздухе. Спуститесь в сад, там вас никто не потревожит.

– Но я не видел Джейн, – говорит Генрих. – Мне хочется смотреть на нее. Можно привести ее сюда?

– Еще рано, сир. В народе брожение, толпы горожан требуют ее, сочиняют о ней гнусные песенки.

– Песенки? – Генрих изумлен. – Найдите сочинителей и примерно накажите. Вы правы, пока воздух не очистится, Джейн здесь делать нечего. Ступайте к ней, Кромвель. Передайте мой подарок.

Король извлекает из бумаг крохотную книжечку, усыпанную каменьями, такие вещицы дамы привязывают золотой цепочкой к кушаку.

– Осталось от жены, – говорит Генрих и тут же поправляется, стыдливо опуская глаза: – Я хотел сказать, от Екатерины.