Грохот пушки застает их врасплох, звук раскатывается по поверхности воды, отзывается в костях.

* * *

В тот же вечер от Кингстона приходит послание. Коменданту Тауэра велено докладывать обо всем, что Анна делает или говорит, и Кингстон – честный малый, отменный служака, порой слишком прямолинейный, рьяно берется за дело.

Когда советники удалились к барке, Анна спросила: «Мастер Кингстон, меня бросят в подземелье?»

«Нет, мадам, вас поместят в покои, где вы дожидались коронации».

В ответ Анна заливается слезами, докладывает комендант.

«Я этого недостойна. Господь обратил на меня свою милость».

Затем, продолжает Кингстон, королева рухнула на камни и стала молиться, потом зарыдала, а после, к изумлению коменданта, принялась хохотать.

Он молча передает письмо Ризли. Зовите-Меня поднимает глаза от бумаги и тихо спрашивает:

– Что же она сделала, господин секретарь? Даже представить страшно!

Он раздраженно смотрит на Зовите-Меня.

– Вы же не собираетесь заводить старую песню о колдовстве?

– Не собираюсь, и все же… Если она считает себя недостойной, значит, она виновна. Только я не уверен, в чем именно.

– Напомните мне мои слова. Какой правды мы добиваемся? Разве я говорил, что нам нужна вся правда?

– Вы сказали, лишь та ее часть, что может нам пригодиться.

– И не отступлюсь от своих слов. Хотя подобные речи мне не к лицу. Вы схватываете на лету, Ризли, так что не заставляйте меня повторять дважды.

Он коротает теплый вечер, сидя у окна в компании племянника Ричарда. Тот знает, когда молчать, а когда трещать без умолку. Это у Кромвелей семейное. Кроме Ричарда, его радует лишь общество Рейфа Сэдлера, но Рейф сейчас с королем.

– Я получил письмо от Грегори, – говорит Ричард.

– Письмо?

– Ну, вы же знаете Грегори.