– Так что ты все-таки сделал?

– Хочешь спросить, не замочил ли я кого-нибудь?

Я покосилась на Винченцо. Не исключено, если верить тому, что говорила моя мать. Не то чтобы Таня была невинным ягненочком, но в тюрьму угодил он, не она.

– Я стоял на стреме, большего мне не доверяли. Поначалу, по крайней мере… За это у меня был матрас и крыша над головой.

– А Джованни? Он знал, чем ты занимаешься?

– Да, он заходил к нам как-то раз. Пытался направить меня на путь истинный, приволок огромную корзину с едой, как будто спасал меня от голодной смерти. «Ты выбрал себе не ту компанию, Винче. Что ты будешь делать, если нагрянет полиция? Они сдадут тебя в два счета! Немедленно возвращайся домой». Я выставил его за дверь, но корзину оставил. Разделил еду с остальными.

– И кто в кого влюбился первый? Мама в тебя или ты?

– Я. В то время твоя мама была для меня… как бы это сказать… недосягаема. Она училась, много читала, красивая, а как говорила… И я думал, что бы сделать такого… у меня ведь ничего не было, кроме праведного гнева.

– Но она смотрела на тебя как на иностранца?

– Именно, и в этом было мое преимущество, незаслуженное. – Он рассмеялся. – Италия семидесятых – знаешь, что это было такое? Левацкая Мекка. Если Париж шестьдесят восьмого был центром студенческих мятежей, то автомобильные заводы на севере Италии – главный очаг классовой борьбы. Там разгорелась настоящая гражданская война. «Лотта Континуа», «Синистра Пролетариа», «Бригате Россе»[138] – они не болтали попусту, но бастовали, стреляли, умирали. Это они похитили менеджера «Фиата», минировали фабрики, поджигали полицейские участки.

– Но почему именно там?

– Итальянцы никогда не доверяли государству – нация анархистов. В Западной Германии Коммунистическая партия была запрещена, а в Италии была второй по численности в парламенте. Главные соперники Христианских демократов! Если где в Европе у революции и есть шансы, так это в Италии. Собственно, поэтому они и взяли меня в коммуну – за то, что я итальянец. Впервые немцы увидели во мне не макаронника, а авангард рабочего движения.

– Что тоже своего рода национализм, – заметила я.

– Да, конечно. – Винченцо снова рассмеялся. – Они спрашивали меня про Берлингуэра, Фельтринелли…[139] Я понятия не имел, кто это такие… Зато быстро научился производить впечатление на девушек. Достаточно напустить на себя таинственный вид и молчать, потягивая косячок, – больше ничего не надо.

Я усмехнулась.

– И только Олафу этого было мало. Он по-прежнему считал меня никудышным «попутчиком», кем я, собственно, и был… – Винченцо вздохнул.