– Был до каких пор? – не выдержала я.

– Пока мне поперек горла не встало торчать на стреме.

Глава 54

Глава 54

Фальшивые документы сделали для всех, кроме Винченцо. Он-то пока был чист, его имя не попало ни в один список, ни в один полицейский отчет. Хотя Винченцо новый паспорт так и манил. Таня и Олаф украли чистые бланки в каком-то муниципалитете во время одной из первых «акций» – бумажки, наделенные поистине волшебной силой. Заимей такую – и сможешь сменить имя или фамилию, подкорректировать место рождения и даже внешность.

Вручение фальшивых документов походило на ритуал посвящения в избранные, куда Винченцо ходу не было. В предстоящей «акции» ему снова отводилась второстепенная роль – стоять на шухере. Тане же, вообще-то отвечавшей в организации за пропаганду, на этот раз отводилась одна из главных ролей. Она была правой рукой Олафа, его рупором и возлюбленной. В группе их воспринимали как пару, несмотря на царящие вольные нравы и беспорядочность сексуальных связей.

Ночью, пока Таня спала с Олафом, Винченцо читал ее статью. Заглавных букв для Тани не существовало, по тексту были рассыпаны выделения и подчеркивания, придававшие ему особую выразительность. При этом Таня предельно ясно обосновывала и связывала все более-менее значимые акции. Так, ограбление магазина провозглашалось экспроприацией народного имущества. Кража паспортов – сопротивлением фашистской бюрократии. Нападение на банк означало дестабилизацию капиталистической системы. Таня цитировала Мао Цзэдуна, Ульрику Майнхоф и южноафриканского политика Тупамароса.

В одной из статей она называла похищение председателя берлинского отделения Христианских демократов Петера Лоренца – Винченцо никогда не слышал этого имени – самой успешной акцией после того, как схватили лидеров РАФ. Впервые «воинствующий левак» канцлер Шмидт был загнан в угол и вынужден освободить «томившихся в заключении товарищей». За что они попали за решетку, Таня не уточняла. Поскольку дилемма «преступник или жертва», по ее мнению, «утратила моральный пафос и стала вопросом исключительно точки зрения».

Но если одни слова наводили ясность, то другие напускалили туман. Что было очевидно в статье, так это категоричность и нетерпимость к возражениям. Истины провозглашались, а не обсуждались, и Винченцо чудилось, что эта категоричность что-то маскирует. И, гадая, что именно, он думал прежде всего о Тане. Что она скрывает, что чувствует на самом деле? И почему он постоянно думает о ней?

У них был общий противник – государство. Так им казалось, по крайней мере. При этом они не видели, что противостоят «системе» из очень разных соображений. Если Винченцо, сыном гастарбайтера, двигала скорее обида, то Таней, дочерью благополучных немецких бюргеров, – обостренное чувство гражданского долга. Он мстил обществу, которое обошлось с ним несправедливо. Она хотела это общество изменить. Однако причины для нее не имели значения, важна была лишь преданность цели. Собственно, это и являлось сердцевиной идеологии, противопоставлявшей себя любым формам национализма. Корни убеждений в расчет не принимались, как и то, что у этих корней свои, невидимые, пути под землей. Идеология ослепляет не хуже любви.