– Вы часто преклоняете колени? – спросила она с озорством в голосе.

– Нет, но знаю, как это делается. В пору моей молодости церкви были многолюдны, являясь частью культуры. Даже евреи прекрасно умели преклонять колени. Красивое движение, как мне кажется, я всегда им восхищался. Особенно когда это делают женщины – так грациозно и очаровательно.

– Мне тоже доводилось преклонять колени, – сказала она. – В церкви.

Это различие между ними возникло лишь на миг и тут же испарилось, к приятному облегчению для обоих. Чтобы сдержать волнение, никто из них не сказал ни слова, и молчание их сблизило.

– Отчего так много детей плачет? – спросила Элоди.

При виде маленьких ребятишек сердце ее переполнялось любовью, очень сильной, учитывая, что это не ее собственные дети, и желание иметь детей охватывало ее, в нем соединялись радость и тоска. Жюль чувствовал такой же всплеск любви – дураки сочли бы его неподобающим, – но это была не мечта о будущем, а скорее яркое воспоминание о том, что прошло и утрачено, естественные эмоции человека, уходящего из жизни.

В толпе детворы как минимум двое безутешно ревели. Вспомнив Катрин в этом возрасте, Жюль объяснил:

– На детской площадке им интересно и весело, но в конце концов приходится уходить. Они устают в метро, им страшно в толпе, или они хотят есть, одежда слишком тесна, или ветер дует в лицо. Иногда увидят что-то – и испугаются, и никогда не знаешь, что это может быть: чье-то лицо, собака, что угодно.

– У вас есть дети?

– Дочь.

– И сколько ей?

– Скоро сорок.

– Боже… – выдохнула Элоди.

– Да, вот и я говорю то же самое. Не знаю, что тут происходит, но мне не хочется уходить, пока не хочется. Может, давайте поужинаем? Я знаю поблизости один ресторанчик, практически невидимый, потому что находится он во внутреннем дворике и снаружи нет вывески. Он там еще с довоенного времени, и кухня отличная.

* * *

В сумерках загорелись по очереди фонари над мостами, вдоль бульваров, в ресторане царили тепло и полумрак с островками света. Когда они вошли, их окатила волна разговоров – веселых и неразборчивых, словно звучание водопада, ароматы хлеба, вина, свечного дыма, духов, чистых скатертей, хорошей кожи и джина провожали их по пути к столику. Хозяин усадил их в глубине зала у камина и удалился, оставив им меню. Конический язычок пламени плясал над четырьмя дубовыми полешками, которые, проведя всю зиму снаружи, стреляли, как пистолеты. Люди, смотревшие на Жюля и Элоди, думали, что она – его внучка или же они – мезальянс, неприличный даже для Франции.

Пока они изучали меню, Элоди спросила: