– Да это, в сущности, неважно, – сказала она. – Я вдова.

Она ушла прежде, чем он успел ответить.

Пообедал он наспех, чтобы с запасом хватило времени на дантиста. Мистер Япп вот уже много лет лечил зубы всей семье. И начинал сдавать, а Руперт надеялся, что вскоре он уйдет на пенсию, освободив место кому-нибудь помоложе. Принадлежа к дантистам старой закалки, мистер Япп считал боль, причиняемую пациентам, признаком своей старательности.

– Две пломбы у вас сильно раскрошились, – сообщил он таким тоном, словно упрекал Руперта за небрежное обращение с ними.

– Ну вот.

– Но это поправимо. Мы только высверлим попорченный материал и заменим его. Сожалею о смерти вашего отца.

– Да.

– Но все мы не вечны. – На этот раз он намекал, что пора браться за работу, и этим усилил беспокойство Руперта. – Всего лишь маленькая инъекция.

Инъекции у мистера Яппа почти всегда получались настолько болезненными, что все остальные манипуляции не шли ни в какое сравнение с ними. Сегодняшняя оказалась неудачным исключением. От укола он чуть не взвился на дыбы, как конь, но это были еще цветочки. Сначала мистер Япп долго ковырялся со сверлом и острым крючком, потом объявил, что дело обстоит хуже, чем ему показалось, и уже развился кариес. Руперт изо всех сил делал вид, что ему не больно, чтобы избежать еще одной инъекции, но так и не избежал.

– Вот эта точно подействует, – заключил мистер Япп. – Вечно забываю, какой у вас низкий болевой порог, – и снова взялся за бормашину.

Час спустя Руперт вышел от него весь в испарине, с лицом, как резиновый мяч, уже в сотый раз давая себе клятву больше к мистеру Яппу не ходить. К тому времени как он добрался до конторы, действие обезболивающего прошло, сменившись тупой болью в челюсти и зарождающейся мигренью. Когда миссис Лиф принесла отпечатанный отчет, он спросил, не заварит ли она ему чаю.

– Да, конечно. Вам еще пришло несколько сообщений – я оставила их на вашем столе.

Он подумал, не попросить ли у нее лекарства от головной боли, которое принимает Хью, но тот слишком болезненно относился к тому, что кто-то знает о его болях, а миссис Лиф, как новенькая, могла и не подозревать о них. Но когда она принесла чай, на блюдце лежали две таблетки аспирина. В ответ на его слова благодарности она объяснила:

– Я так и думала, что они вам пригодятся. Когда звонили подтвердить время завтрашней встречи с вами, я увидела в вашем ежедневнике, что вы записаны к дантисту.

– Очень внимательно с вашей стороны.

Хорошо еще, думал он, снова оставшись один, его зубы при нем – в отличие от бедняги Эдварда, – хотя многие успели попортиться за то время, которое он провел во Франции, когда о визитах к дантисту не могло быть и речи. Однажды, после того как страшная зубная боль промучила его почти неделю, Миш сама вырвала ему больной зуб клещами. Господи, как было больно! Тогда она с ним не церемонилась. Вспоминая об этом, он отдал должное ее смелости, физической силе и, главное, – ее решимости. Когда она решалась на что-либо, она сразу бралась за дело. Она велела ему сесть, откинув голову на высокую спинку кресла, потом привязала к ней его голову тугой повязкой и велела ему взяться за подлокотники и сидеть смирно. И в два счета вырвала зуб вместе с корнем. Он вдруг заметил, что смог вспоминать все это, не испытывая приливов мучительного влечения к ней, которыми еще недавно сопровождалась каждая подобная мысль. Может, это и есть исход, и он ее отпускает? Он ощущал сожаление – и облегчение.