Роман поволок Алёшку к буксиру Нерехтина. То, что у Кати начались роды, его не трогало. Прошло то время, когда он искренне переживал за Катю.

…Иван Диодорыч стоял среди своих людей и угрюмо смотрел на Романа.

— Чего ты хочешь, Роман Андреич? — спросил он. — Буксир — твой. Отпусти Лёшку и не мешай нам.

Иван Диодорыч понял, что пароход, который преследовал «Лёвшино», был пароходом Горецкого.

Роман взглядом отыскал Мамедова. Тот набычился, точно хотел кинуться в драку. Что ж, нобелевскому горцу не повезло. Чаша весов опять качнулась в другую сторону. Два дня назад у Мамедова было всё, включая свободу и буксир, а сейчас не осталось ничего — и жизни скоро не будет.

— Хамзат Хадиевич, мне нужны документы, — спокойно сказал Роман.

— Я прынэсу… — нехотя согласился Мамедов.

— Нет! — быстро возразил Роман; он не забыл о нагане Мамедова. — Я не намерен выпускать вас из виду. Рябухин, принеси ты.

— Под моым матрасом в кубрыке, — сказал Сеньке Мамедов.

Сенька суетливо поспешил к надстройке.

Роман ждал, и команда тоже ждала. Роман рассматривал хмурые лица речников. Совсем недавно это были почти друзья — а сейчас вдруг стали как на чужой фотокарточке, которую можно порвать без всяких чувств.

Над затоном кружились и вопили чайки. Мимо «Лёвшина» полз буксир «Еруслан»; капитан с мостика что-то зло кричал в рупор — он явно адресовался к речникам на «Лёвшине», однако те не обращали внимания. Роман отметил, что нос у «Еруслана» помят и залит чем-то чёрным, а вокруг накренившейся нефтеперекачки по воде растеклась широкая смоляная лужа, в которой ярко блестело солнце. Похоже, «Еруслан» протаранил нефтеперекачку… Рабочие на плашкоуте уныло наблюдали, как тонет их посудина.

Появился Сенька с пачкой тетрадей, перевязанных шпагатом.

— Положи на палубу, — приказал Роман.

Сенька, как собака, послушно положил документы возле ног.

— А теперь, Иван Диодорович, уведите всю команду в кубрик. И Катю туда с собой возьмите. Хамзат Хадиевич, вы пойдёте последним.

— Зачем в кубрик-то? — глухо спросил Нерехтин.

Роман для внушения просто встряхнул Алёшку как тряпичную куклу.

— Что ж ты за зверюга такой? — с тоской произнёс Иван Диодорыч.

Его душа ослабела от бессилия, даже ноги подгибались.