— Пётр Петрович убит.

Знаменский был потрясён. Он осторожно взял оружие Федосьева, будто какую-то удивительную и невозможную вещь.

— Да, на войне убивают даже кумиров, — мрачно сказал Роман.

Знаменский растерянно совал кольт в карман кителя и не мог попасть.

— Адмирал Смирнов хотел представить Петра Петровича к Георгиевскому кресту… — сдавленно произнёс он. — За тот бой на устье Белой…

— Я знаком с Петькой ещё с Самары. — Роман сделал вид, что на миг его тоже охватили воспоминания. — Но теперь командуете вы, господин мичман. А люди, которые убили Федосьева, уходят на «Лёвшине» без возмездия.

— Нет, возмездие будет! — со звоном в голосе пообещал Знаменский.

…Нагоняя обороты колёс, «Гордый» двигался мимо горящего затона, будто мимо огромного чёрного леса: дремучие дымы, багрово подсвеченные снизу, возносились как исполинские деревья, и тень от них дотягивалась до середины реки. Пожарище поневоле вызывало благоговение. Но Роману было не по себе. Ему навязчиво чудилось, что откуда-то вдруг может появиться Мамедов. Оглянешься — а он за спиной, и это страшно. Да, Мамедов мёртв, но его смерть, оказывается, ничего не значила, потому что оставался Нерехтин.

Роман щурился, с мостика всматриваясь в створ, где всё терялось в блеске волн и таяло в солнечном свете. Он ещё различал вдали маленький тёмный силуэт убегающего буксира «Лёвшино». Желание у Романа было только одно, зато простое и ясное, как клинок: утопить этот дьявольски упрямый пароход. Ни про Катю, ни про Алёшу Якутовых Роман уже не думал: дети Дмитрия Платоновича сами выбрали сторону, их судьба его теперь не касается. Романа заботил только груз, спрятанный в трюме у капитана Нерехтина.

Мичман Знаменский вышел из рубки, и Роман повернулся к нему:

— Какова дальность прицельной стрельбы из вашего орудия?

Знаменского, похоже, нужно было только слегка подтолкнуть, чтобы он согласился открыть огонь на поражение.

— Уверен, что дистанция приемлемая, — мрачно ответил он.

— Тогда чего же мы ждём?

07

07

«Лёвшино» вырвался из когтей дьявола, но ад оставил свои отметины. Старпом Серёга с матросами заливал последние очаги, и буксир был окутан паром, как баня. Краска на его бортах обгорела. Палубы и стены надстройки местами обуглились. Тонко дымили пулевые пробоины в трубе. Страшнее всего было видеть кожухи, на которых задрало листы обшивки: в чёрных прорехах, точно оголённые кости, двигались дуги колёс; железо топорщилось, словно вывихнутые крылья. Иван Диодорыч понял: эти изувеченные крылья проявили небесную суть парохода — его «Лёвшино» был ангелом-хранителем.