Слова летели над разгромленным пароходом, над изнемогающей командой, взмывали выше дымящей трубы, выше моста, выше любых колоколен, выше самых чистых облаков — эта неземная речь могла донести слабый голос человека до немыслимых пределов, и Федя знал, что такая сила молитвы дарована каждой душе — но лишь единожды, как рождение и смерть.

А на палубу, шатаясь, вывалился Петька Федосьев — он тоже стремился сюда, чтобы кричать.

«Гордый» вошёл под мост. Мичман Знаменский увидел Федосьева в бинокль — и в полном изумлении повернулся к Роману, однако не успел ничего сказать. Мост был заминирован, подготовлен к уничтожению, и там, наверху, ничто уже не могло отменить мерного отсчёта детонатора. На площадке каменного устоя вдруг ослепительно полыхнуло, и треснул такой взрыв, будто лопнуло солнце. Звук ударил по бронепароходу, осязаемо твёрдый, как доска. Огромная и длинная решётчатая ферма захрустела, словно кость, и стронулась со стальных оснований, выворачивая глыбы из мостовой опоры.

Увидев летящую на него громаду, Роман ещё молниеносно удивился: а как судьба сейчас сумеет уберечь его?.. Конечно, он не погибнет, потому что его жизнь не может обойтись без свершений, не может закончиться внезапно, без знака, без предчувствия… Он ещё столь многого должен достичь, так что глупо говорить, будто… А потом было крушение. Тысячетонной тяжестью стали конструкция пролёта одним концом упала на бронепароход — на рубку и надстройку — и размозжила «Гордому» голову, переломила хребет.

В исполинском фонтане, взметнувшемся вдоль обглоданного каменного устоя, вода и пена перемешались с дымом и паром; из месива жутко высунулся задранный нос парохода с якорем на крамболе; в сторону торчала мостовая ферма. Фонтан замер на миг в высоте, начал падать — и дико вознёсся снова: это взорвался ещё и котёл «Гордого». Полетели какие-то обломки, забурлили гигантские пузыри. Пространство зыбко вибрировало от гула.

Островерхая башня из воды и пены обвалилась, кольцом разбежалась погребальная волна, и «Лёвшино» качнулся на ней, словно поклонился тому, кто его спас. А Федя был потрясён: он воочию узрел божью тайну.

— Значит, будем жить… — прошептал Иван Диодорыч.

…Федя дотащил его до рубки и помог сесть на палубу, прислонив спиной к стене. Иван Диодорыч умер спокойно, хотя его буксир ещё не добрался до родного затона. Впрочем, до затона оставалось-то полторы версты. Полторы версты по тихой и пустынной реке, широко уходящей к далёкому повороту.

— Стоп машина! — скомандовал Федя в переговорную трубу.

Колёса постепенно замедлили движение, в дырявых кожухах замолк шум, и стало слышно, как в железной утробе парохода плачет младенец.