«Лёвшино» входил под мост, и решётчатая тень проползала через буксир от носа до кормы. Давясь слезами, Федя поддерживал всё тяжелеющего и тяжелеющего Ивана Диодорыча; лёгкий ветерок взвеял редкие волосы дяди Вани, словно уже что-то уносил от него куда-то вдаль. С высоты моста какие-то солдаты сердито кричали вниз на судно и махали руками, потом бросились прочь. Сенька и Яшка, лёжа, упрямо тянули цепь штуртроса. Серёга Зеров глядел на них, поднимая голову, и шептал:

— Не подкачайте, братцы…

Мимо борта поплыла могучая стена мостового устоя.

Словно бы дождавшись его, как пограничного столба, Серёга сник, и по его крупному телу скользнула последняя дрожь.

И в тёмном кубрике буксира Катя тоже словно бы пересекла границу. Она уже ничего не осознавала. Накаты боли стали просто как дыхание, как суть её природы, и в этой медленно испепеляющей колыбели Катя вдруг ощутила, что тает, плавится, тихо течёт вниз, как воск со свечи, наконец-то освобождая от себя и от своих страданий что-то другое, что-то живое, что-то лучшее…

— Давай, моя хорошая… — бормотала рядом Стешка. — Отпускай!..

…«Лёвшино» прошёл под мостом будто сквозь заколдованные тёмные ворота, и перед ним в бесконечность распахнулся светлый речной створ, в котором висело вечернее солнце. Дальше могло быть только избавление.

Но избавления не было. С крыши надстройки Иван Диодорыч и Федя видели бронепароход Горецкого — он тоже примерялся пройти в пролёт. Труба его дымила, возле пушки и пулемётов двигались люди. «Гордый» показался Феде злым чащобным чудищем, которое преследовало их в лесной глухомани и не отвязалось, когда лес закончился. Чудище пересекло поле, потоптало огороды, нагло протащилось по улице деревни, вломилось во двор, влезло на крыльцо и теперь пробивается в дом, круша дверной проём косматым рылом.

Иван Диодорыч и Федя стояли на крыше надстройки на виду у «Гордого» — некуда больше было прятаться.

— Ещё раз попроси, — велел Иван Диодорыч. — Не за себя — не стыдно…

Федя перекрестился.

— Возбранный Чудотворче… — вкладывая всю душу, начал он, — радуйся, зол прогонителю, радуйся, чудес пучина, радуйся росо неботочная в знои трудов сущим, радуйся, от мятежа и брани соблюдаяй…

Древние причудливые слова звучали будто не из этого мира — будто Федя отыскал какую-то волшебную всемогущую машину, которая работала не на силе пара и не от нефтяного огня, а по ещё неведомым законам вселенной.

— Сыне божиего укрепитель, от всяких мя бед огради! — всё отчаянней и громче требовал лоцман Федя Панафидин. — Скорый утешителю в беде сущих, останови судно, погибель сеюще! Избави рабы твои от греха и помилуй мя!