— Ваше высокопревосходительство, председатель Государственной думы зовет вас к прямому проводу.

«Что ему еще надо?» — с раздражением сказал Рузский, вытирая пот на груди.

Было пять часов утра. Псков еще мирно спал. Над ним стояла холодная предутренняя темень. В этот час начался второй длительный разговор между Родзянкой и Рузским, который составил новое звено в ходе трагедии. Рузский подошел к аппарату закутанный, хмурый и злой. Коротко приказал чиновнику:

— Передайте, — у аппарата генерал Рузский.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство, чрезвычайно важно, чтобы манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я не сообщу вам об этом, — начал свою речь без всяких предисловий Родзянко. — Дело в том, что с великим трудом удалось удержать более или менее в приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя и весьма возможна гражданская война. С регентством Великого князя и воцарением Наследника Цесаревича примирились бы, может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо. Прошу вас принять все зависящие от вас меры, чтобы достигнуть отсрочки.

— Хорошо. Распоряжение будет сделано, но насколько удастся приостановить распоряжение, сказать не берусь ввиду того, что прошло слишком много времени. Очень сожалею, что депутаты, присланные вчера, не были в достаточной степени осведомлены с той ролью и вообще с тем, для чего они приезжали. Во всяком случае, будет сделано все, что в человеческих силах в данную минуту. Прошу вполне ясно осветить мне теперь же все дело, которое вчера произошло, и последствия, могущие от этого быть в Петрограде.

— Дело в том, что депутатов винить нельзя. Вспыхнул неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому еще подобных я не видел и которые, конечно, не солдаты, а просто взятые от сохи мужики и все свои мужицкие требования нашли полезным теперь заявить. Только слышно было в толпе — «земли и воли», «долой династию», «долой Романовых», «долой офицеров», и начались во многих частях избиения офицеров. К этому присоединились рабочие, и анархия дошла до своего апогея…

Родзянко сообщил неправду; он соврал от первого и до последнего слова. В эти дни боевых столкновений не было, потому что не с кем было ратоборствовать. Вся солдатская масса уже перешла на сторону восставших и уже не раз совершала шумные, победоносные шествия к Таврическому дворцу, где с превеликим усердием кричала: «Ура Родзянке». Слова его не были словами государственного мужа. Это была кухонная болтовня кумы-сплетницы, у которой неудержимо играло воображение. Он порхал как бабочка над трагическими событиями и то пугал, то успокаивал и сулил несбыточные обещания.