— Самым особенным случаем. Мой сын…
— Нашёл их? Каким образом?
— Будучи в неволе, он был товарищем ксендза Хаусера, умершего, как оказалось, на турецкой галере. Умирая, он поручил бумаги моему сыну. Тот их даже до сих пор не смотрел. Сегодня, когда мы собирались в дорогу, они выпали. Я спросил, просмотрел их; вот они.
Княгиня Анна плакала от радости.
— О! Это Божье Провидение над нам! Но, — добавила она спустя мгновение, — надо остановить князя; это ничуть не поможет. Что с ними делать?
Чурили минуту думал.
— Я бы вам посоветовал, — сказал он, — направиться с ними к Фирлею, вызвать князя на суд арбитров, чтобы при свидетелях он был вынужден неопровержимыми доказательствами признать ваш брак и ребёнка, рождённого от него. Только спешите, чтобы не уехал.
Княгиня Анна велела немедленно подъехать коляске, села и направилась к Фирлею.
Она застала его, ибо было ещё утро, в комнатах жены. Это было удивительное зрелище. Старец, одетый в изысканный заграничный наряд, уже седой и очень дряхлый рядом со свежей и молодой супругой.
Была это, как мы уже сказали выше, третья жена каштеляна, Мнишкова, едва достигшая двадцати лет. Богатая, нарядная, сидела она с мужем за столом, на котором последний ребёнок каштеляна забавлялся большим страусиным пером.
Старый каштелян с улыбкой глядел на этого отпрыска своего дома, а в его взгляде была видна гордость за будущее ребёнка.
Вошла объявленная княгиня.
— Что привело ко мне милую княгиню? — спросил каштелян.
— Счастливый случай и просьба, — отвечала Анна.
— Я очень рад, если чём-нибудь могу вам послужить, — ответил каштелян, — потому что у меня на совести обманутые вами надежды в отношении ребёнка, опеку которого я взял на себя.
— Ничего плохого не случилось, это мои приятели из Кракова его тайно увезли, без моего ведома, опасаясь нападения князя.
— В самом деле? И где же находится ребёнок?
— На дворе Фридриха Сапеги.
Фирлей, немного недовольный, закусил губы, но, быстро возвращаясь к предупредительной вежливости и улыбке, спросил:
— Я могу быть ещё чем-нибудь вам полезен?