— Вся моя надежда на вас; бумаги, о которых я старалась через нунциатура, уже в моих руках.

— Как это? Кто-то их приобрёл эффективней меня?

— Нет. Оригинальные бумаги ксендза Хаусера нашлись по странной случайности. Их привёз освобождённый товарищ его неволи в Турции. Вот они. Я вас умоляю, вызовите к себе князя, арбитров, пусть люди видят, пусть судят, пусть это всё, наконец, без моего стыда знакончится.

Каштелян поглядел на поданные бумаги, перевернул их, вставая.

— Будет, — сказал он, — как хотите; завтра вызову к себе всех находящихся в Кракове панов братьев сенаторов и более видную шляхту, вызову князя, чтобы был вынужден в лице их признать племянника и позже ретрактацию уже не мог сделать. Будьте спокойны. От всего сердца и души радуюсь вашему успеху.

— Но князь собирается выехать, мчится в Литву за моим бедным ребёнком, не знаю, сможете ли его сдержать.

— Думаю, что смогу, — сказал гордо Фирлей. — Пошлю к нему придворного с вызовом на завтрашний день; не напишу, для чего, а расставлю моих людей, чтобы не спускали с него глаз, и в случае упорного желания выехать любыми способами его задержали.

— Как мне выразить свою благодарность?

— О! Это я должен благодарить, что вы выбрали меня для этой честной службы. Будьте спокойны, я сейчас напишу письма.

Придворные и пажи каштеляна, которые стояли в боковой комнате, были немедленно вызваны, и разбежались по находящимся в Кракове панам сенаторам, приглашая их для важного дела на завтра. Письмо из канцелярии каштеляна вызвало также князя Соломерецкого.

Князь ещё злился на задержку своего отъезда, когда ему отдали любезное приглашение под Фирлеевской печатью на завтрашний день. Письмо не проясняло цели собрания, но оно только упомянало, что на нём должны были присутствовать наиболее зачительные находящиеся в Краков паны братья.

Соломерецкий сначала равнодушно его бросил, но придворный Фирлея во что бы то ни стало требовал ответ. Князь задумался. Надежда встретиться у каштеляна со знакомыми, которые могли помочь деньгами, склонила его туда поехать.

— Один день задержки, — сказал он про себя, — награжу себе поспешностью в дороге.

Таким образом, он дал ответ, что будет. Расставленные люди должны были весь день не спускать с него глаз.

Письма были разосланы во все стороны, даже к Зборовским (как приятелям Соломерецкого). И к Ласке, князю Уханьскому, епископу Карнковскому, нескольким краковским каноникам и другим панам сенаторам и шляхте.

Терялись в догадках над целью этого съезда, приписывая ему целиком политическое значение. Любопытство, это чувство, присутствующее даже у самых серьёзных, самых суровых людей, склонило всех появиться у каштеляна. Даже Зборовские, открытые его враги, не отказались прибыть, полагая, что будут вести переговоры о важных общественных делах, а они не хотели, чтобы решали без них. Известия о слабости короля, о заранее уже готовящемся выборе нового, интриги французского двора и кардинала Коммендони, которые не дожидались смерти Августа, давали этому съезду всякое подобие политического совещания.